Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

И идет, берет у Ольги Васильевны бланк – и шагает ко мне. Но я не очень польщена:

– Вы шли к Ольге Васильевне, и телеграмма эта – ее! – издали провозглашаю я (а около меня уже сидит Наумов). – Ну и идите, пожалуйста, диктовать Ольге Васильевне!

Он (Кощеев) сделал в нерешительности шаг ко мне, шаг – обратно, снова – ко мне… Потом повернулся и, махнув рукой, бросил бланк Ольге Васильевне, сердито сказав:

– Никому больше не буду диктовать!..

Впрочем, позднее диктовал мне – мимоходом, штуки две (телеграммы)…

…Ах, Зина (сестра) играет такой чудесный шопеновский вальс, что хочется только слушать – и забыть обо всем и обо всех! Особенно – о дежурствах: там так скучно! И нет в днях содержания. И значительности…

Жизнь теряет поэзию. Не жизнь вообще, а моя теперешняя жизнь, и так особенно хочется музыки, света, солнца – сегодня оно чудесное! – чего-то яркого-яркого, сильного, большого, захватывающего! Значительного чего-нибудь хочу я!..

И точно грезит душа – о каком-то синем океане. Там, где обычно – такой серый, пустынный туман. Точно зовут ее куда-то… Какие-то голоса – все из золотых дрожащих солнечных лучей и голубых бликов, все – музыка Шопена и весны, все – яркие порывы в какую-то неведомую даль, к живой, трепетно-тревожной радости…

Кончу ли я, наконец, эту историю? Она начинает затягиваться! Продолжаю…

В свободное время я подсела к столу Ольги Васильевны (Кошкаревой). Виталий Гаврилович (Кощеев) пришел тут же. Ольга Васильевна интересуется: почему от так наряден? О, идет в театр: «вот скоро она ему скажет по телефону – взят ли билет…».

– Вы идете не один? – спрашивает Ольга Васильевна.

– И даже – с «ней»? – вставляю я.

А Ольга Васильевна смеется:

– Нет, нет, я не хочу, чтобы вы шли с «ней»! Я вас ни с кем не пущу в театр…

– Даже со мной? – лукавствую я по тому и другому адресу. Он (Кощеев) пристально – на мгновенье – на меня смотрит. Но я играю – словами, его взглядами… На него я или не смотрю, пользуясь периферическим зрением, или смотрю прямо– прямо – и серьезно…

Несколько позднее (чай в будочке) он зовет меня в театр.

– О, какая нужда во мне кому-нибудь в театре?!

– Во-первых, доход, – говорит он дерзость, – во-вторых, мне лично очень бы хотелось, чтобы вы были…

Потом говорит, что ходил – было время (в мою сторону), провожал Картиковскую, но «больше такой ошибки» не сделает. Я смотрю удивленно:

– Почему?

– Ну… оставим это…

– А вот я так заберу себе в компанию Ольгу Васильевну – и отправлюсь!

– Возьмите меня!.. – чуть расслышала я – и оставила эти слова без ответа…

Через день-два он (Кощеев) ушел на «льготу». Возвращается вчера (23 марта). Я не узнаю его – без папахи (волос). Вместо головы – «тараканья катушка»…

– Ну что, Ниночка Евгеньевночка?.. – съедает он последние слова.

– Да совсем хорошо! – говорю. – А вы отдохнули? Теперь – пай совсем? Свежий?.. Впрочем, нет – у вас кислый вид…

– Я устал…

– После «льготы»?

– Устал душой…

– Я говорю серьезно: это очень-очень хорошо.

– Так не хочется сюда идти…

– Что ж вы раньше? Теперь и бросить нельзя: мест нет.

– Я от войны сюда. Я – противник войны…

– Да, вот у меня был (знакомый) противник войны, так теперь – без места…

Он улыбается.

– Ну, так вы, значит, и в самом деле – кислый. Ольга Васильевна говорит, что по ком-то соскучились, да?

– По вас, – прячется он за стенку будочки…

Потом я злюсь: он говорит, что «все учащиеся в высших учебных заведениях только достают дипломы». Потом отпирается:

– Я, конечно, может быть, ошибаюсь…

И я злюсь еще больше:

– Ну вот – зачем вы всегда на попятный?..

И наконец, дерзит:

– Если бы это не были вы, я бы сказал всё!..

Тут я свирепею окончательно и говорю, что никаких его объяснений отныне слышать не хочу, что он может мне ничего не говорить, что он – такой… такой… И слышу:

– Да что же это?! Какой ни придешь – всё не ладно!..

Ночь – с воскресенья на понедельник (24 – 25 марта) – была интересной.

Центр лежал в моем заявлении – за чаем – Ольге Васильевне (Кошкаревой) (конечно, при Кощееве – иначе не имело бы смысла), что я иду в театр – на «кооперативный»335 спектакль…

Дело в том, что, по просьбе Лидочки (Лазаренко), для их Кооперативной библиотеки я (и Зина (сестра), и Лида сама – тоже «кооперация») рисуем плакаты…Мой Лидочек говорит:

– Ты непременно должна быть и видеть! Вообще – будь к нам поближе!

– А если у меня – ночь (дежурство)?

– Ах уж эти дежурства!..

Оказалось, что в среду (27 марта) я могу быть только в 10 часов, так как дежурство мое кончится в 7 вечера петроградского (времени).

– Всё равно, – сказано мне, – когда бы ты ни пришла. Но ты придешь? Да?..

– Ну – хорошо…

Разговор об этом был у Лиды – и при Валериане336. Бедный, вот недоволен остался!.. Впрочем, он хотел уехать сегодня. Только вчера Лида сказала мне, что отъезд отложен – до четверга…

Так вот, я сказала Ольге Васильевне:

– А знаете, в среду я иду в театр!

Я попала в цель! Из угла послышалось:

– Теперь Цвиленёва там нет, и ходить не стоит. И пьеса – слабая…

– О, так что же? – рассмеялась я. – Для меня важно не это!.. Мы пили чай: я – перед самым носом самовара, Кощеев – в углу, налево – Ольга Васильевна (Кошкарева), направо от меня – Перевощиков. Кощеев кончил (выпил) стакан – и вытягивается, чтобы налить второй. Озорство мне внушает сказать:

– Вам далеко. Хотите, я вам налью?

Он признателен – и бормочет в своем углу что-то на тему об «особенной женской чуткости». А Перевощиков «возмущается» – со смехом:

– Что это?! Я первый раз вижу, чтобы барышни ухаживали за кавалерами!..

– Вы не так поняли, – поясняю я, – я сижу у самовара – на обычном месте хозяйки, и в качестве хозяйки и наливаю. Ведь вы еще не выпили свой чай, (так) почему вы полагаете, что я (и) вам не налью?..

Он (Перевощиков) кончает (стакан) – я наливаю ему. Приходит Л. П. Картиковская – и ей я наливаю тоже. Это меня выручает – из мной же самой созданного неловкого положения…

Позднее, ночью, он (Кощеев) приходит ко мне – и садится на стол:

– Итак, в среду вы идете в театр… Не стóит…

– Да я и не попаду на пьесу!

– Вы правы. Да и зачем?..

– Виталий Гаврилович, почему вы так? Ведь вы сколько раз были в театре! Почему же мне не пойти? Вы бывали – теперь пойду я…

– Ну – да, но ведь вы же придете к концу пьесы…

– А почему вы не хотите допустить, что мне важна не одна пьеса?..

У него – изумленный вид:

– Ах, так!.. Но, знаете, свиданье в театре совсем неудобно…

– Почему? – смеюсь я.

– Да как-то… Ну, я не знаю… Там нет уединения…

– А если – больше негде?..

– А все-таки бы – не в театре. Уж лучше – совсем не делать…

– Хорош: сам на угол Никитской ходил, а я – не могу?!.

– Так то была шутка!..

– Почему я не могу шутить?..

Изумление Виталия Гавриловича неизобразимо. Не придумал, что сказать, – и ушел… После приходит снова:

– Так значит – только до среды подождать, а там – вы в театр?..

– Обязательно! Непременно!..

Рожа у меня – серьезная, а в глазах – я чувствую – дрожит смех и заставляет трепетать ресницы. И тут я подумала, что когда-то, вероятно, многие читали по (моим) глазам то, что я сама не могла назвать в себе и потому – не умела скрыть…

И вдруг – у него делается серьезным и предостерегающим взгляд, и он говорит:

– Никогда нельзя вперед уложить и сказать – «обязательно»…

– Почему?! – возмущенно и обиженно бросаю я.

– Ну, мало ли что… Ну, какое-нибудь несчастье случится…

– Ах, так вот как! Вы мне хотите несчастья?..

– Нет, нет, сохрани Бог! Да я сам несчастным буду навек, если с вами хоть что-нибудь случится! Но ведь это может так быть?..

– И вы хотите этого – в глубине души…

– О, нет! Я хочу… хочу…

– Чтобы я была несчастной, да? Я знаю – уж слышала…

– Нет, счастливой, счастливой! Я хочу, чтобы… многоточие, – говорит он, улыбаясь, и краснеет – краснеет так, что его бритая голова становится розовой, а зрачки разливаются, и глаза становятся сине-прозрачными, обычно – такие ничьего не привлекающие вниманья глаза…

Потом не было ничего интересного. На этом интересном месте нас прервали…

В эту же ночь у меня натянуло флюс: шла туда (на службу) – и на мостике оступилась в лужу. Наутро я пошла с завязанной щекой, оттянула время, чтобы прийти позднее, чтобы такой «красавицей» меня (не) увидали…