Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

Всё вышло очень удачно: мы встретились по дороге. Но тут подвернулся Гаврилов. Мы поговорили, после и заговорились…

Он (Кощеев) летит к аппарату Ольги Васильевны (Кошкаревой) – я стояла там:

– Нина Евгеньевна, вы завтра (27 марта) уйдете на «льготу»! На три дежурства: два – дневных и одно – ночное!

– До какого же это дня?

– Высчитали – до воскресенья (31 марта). Да, вот что еще: вы не нашли мне книжек, Нина Евгеньевна?

– А вы стóите их? А, Виталий Гаврилович?.. Вы вчера, очевидно, так искренно пожелали мне – в глубине души – какого-нибудь несчастья, что сегодня это уже исполняется… Подумайте-ка?..

– Ну… я же не желал… Но если не стóю… Так и не надо…

Я молчу с минуту, потом говорю:

– Принесла!

Кланяется – и уходит. Потом сидит один – у экспедиционного стола. У меня работает Прозоров. Беру книги, отправляюсь к нему (Кощееву). Рассматриваю их, перелистываю, говорю:

– Не знаю – те ли. Это – басни. Но во всяком случае, немножко тут есть…

– Ну вот. Спасибо! Вы – добрая. Дай вам Бог!.. Нет, не скажу…

Я делаю вид, что не слышу этой часто повторяющейся дерзости, и говорю что-то о Крылове337, какие-то пустые и ненужные слова, не помню даже – что. А Кощееву не терпится: и хочется, и не хочется сказать, что он мне пожелал:

– Знаете, что я вам пожелал?..

Я не слышу – разбираю книги.

– Знаете, что я хотел сказать?..

Но я окончательно «оглохла». И как ни в чем не бывало кладу их (книги) на стол – и ухожу. Через некоторое время (Кощеев) проходит мимо:

– Ну вот, слава Богу, – у вас уж проходит! Совсем незаметно. В среду пойдете в театр. Но обстоятельства сложатся так, что вам не будет весело…

Совсем как ворожея – старая гадалка!..

Я обозлилась:

– Ну вот, Виталий Гаврилович, как это назвать с вашей стороны? А? Как вы это назовете? Это – нежелание мне зла, да?..

– Да нет же, я не желаю вам ничего худого! Но… Так сложатся обстоятельства… Вы сегодня мало спали?

– Очень. Почему вы знаете?

– Всё будете знать…

– Мало буду спать?.. – рассмеялась я.

– Вы сказали…

– Ну, договаривайте! – тороплю я. – Что вы хотели сказать?

– Об этом я умолчу…

– Вот – видите ли, Виталий Гаврилович, мне очень не нравится, что вы не договариваете! То – «умолчу», то – «мы это оставим», то – «об этом я вам не скажу»… Мне это настолько неприятно, что я постараюсь как можно меньше разговаривать с вами.

– Спасибо, что сказали! Я сам совсем не буду говорить, – ничуть не обиделся он. – Спасибо!..

И ушел – пить чай… Через минуту выходит ко мне:

– Извиняюсь, Нина Евгеньевна, у вас нет щипцов?

– Щипцов?! – я изумлена. Он же знает, что я не реквизирую таковых никогда.

– Нет? Да вы не беспокойтесь! Это – мои последние слова…

Ушел. У меня была работа. Время шло. Я кончила (работу) – пришел печатать что-то Прозоров. А я… Я уселась у Ольги Васильевны (Кошкаревой) и Анны Ивановны, и разговоры у нас пошли, и чаи… Прямо – беда!.. Режиссер (Холуев) тут же развлекал нас…

И вот – принесли Ольге Васильевне телеграмму. Без подписи.

– Надо, – говорит, – спросить!

– Подождите! Пойду – спрошу Кощеева. (Интересно: ответит ли он? Я ему ведь сказала, что не буду разговаривать, и он ответил: «Это – мои последние слова»…) – Конечно, пойдите!

Я иду:

– На каком основании это без подписи?

– Без основания. Вы правы. Сейчас найду. Будьте добры – присядьте! Вам придется подождать минуточку, – а сам разбирает и складывает совсем другие депеши.

Он (Кощеев) на меня не смотрит:

– Я очень рад, что вы тут, что вы подождете!..

Меня на стуле – как не бывало! Откуда и легкость взялась?

– Одну минутку, – останавливает он, – я ищу!..

И правда – нашел. Даже на моей работе сделал подпись – карандашом… Потом я – с дальнего стула – слежу, как он приносит мне работу – и смотрит мимо машинки. Мне – весело. Необычайно…

В конце дежурства я сижу, и разбираю, и не могу понять.

– Всё равно не разобрать! – слышу над собой.

– Так помогите! – поднимаю я голову с серьезным видом (не хотела ведь разговаривать!..).

Читает. А потом смотрит на меня – пристально. И я читаю в его взгляде сначала – холодное изумление («ведь тут всё понятно!»), потом – там что-то загорается, и, наконец, – сам он краснеет, а зрачки его глаз разливаются, и из их черной глубины на меня смотрит что-то… Я не знаю, как сказать, но – точно вся его сущность, всё его внутреннее – в этих разлившихся зрачках, окаймленных прозрачно синей льдистой ленточкой…

Сегодня утром за мной посылали с (кооперативных) курсов – помогать делать декорации (к спектаклю). Я не знала там – как (и) за что взяться? И вот – после этого часа – у меня всякое настроение пропало ко всему, и дома я не могла уже кончить своего последнего плаката… Смазала, бросила, и Зина (сестра) потом вырезала то, что осталось «красивым»…

Была на уроке. Всё прошло хорошо. Но потом… И сейчас…

Что-то сделалось с сердцем: оно дрожит, «трепыхается» – по одному из народных выражений. И всё веселое настроение пропало: я ничего не могу собрать – из своих мыслей и чувств…

Только что была Лида (Лазаренко).

– Приходите вечером в театр! Непременно!..

– Да, но я не знаю… Нет ни малейшего желания…

С ней я отправила – до (почтового) ящика – письмо-открытку. Ах, эта открытка! Написать ее стоило немножко нервов. И не она ли окончательно прогнала всё мое равновесие? Во всяком случае, в том месте, где у людей находится сердце, я чувствую что-то лишнее, мешающее – «трепыхающееся». И теперь уж я не уверена – как еще утром, – что в театре всё будет весело и интересно… Не хочется идти. Точно – предчувствие чего-то нехорошего…

Как далеко ушло всё дурачество телеграфных дежурств…

И Кощеев затуманился совсем. А ведь он-то и был поводом к дурачествам.

Вчера (27 марта, в театре) мне было хорошо. Безотносительно. В пьесе рассказывалась история нравственного перерождения человека – перерождения любовью. И конечно – сильного, страстного, презирающего условности человека, не знающего препятствий ни в чем. Человека, равно способного на добро и зло и до сих пор приносящего окружающим только зло. Рассказывалась в давно ушедших в прошлое образах старопомещичьего уклада жизни…

В антрактах рассматривались декорации – работы Фирсова338, говорилось с ним кой о чем, – с Володей, Зиной (сестрой), Полинькой, Федором Ивановичем339. И странно: чувства чужести в этой большой толпе не было – как обычно (бывает)…

Лида (Лазаренко) была тут – за столиком с книжками, в своем старообрядческом платке340 с парчовыми узорами золотых листьев по коричневому фону. С ней разговаривало много народу, и, когда я хотела пойти спросить ее о каких-то пустяках, мне говорили:

– Не ходи! Она занята!..

А я отвечала:

– Ну-у! Для меня она никогда не занята! Как вы думаете, Володя?

– Я с вами согласен, – ответил он.

Я подходила. Ей было грустно – не хватало «полноты». В последний раз я подошла – с ней говорил какой-то невзрачный худой блондин341. Я затрудняюсь определить его летá. Да это и не важно. Это – живой и живущий человек, которому трудно было прийти в театр – из тишины своей комнаты, но который пришел – для Лиды, по ее просьбе – и не «ругался», потому что с ней он чувствовал себя – «как у себя в комнате». Моя любимая, она представила меня ему, сказав:

– Это – моя подруга…

И он заметил:

– Это – хорошо…

А Лидочка договорила:

– Которую я очень люблю и которая меня любит.

– А это еще лучше! Потому что, если человека никто не любит, значит, в нем нет хороших качеств.

– А может быть, его никто не понимает?

– Книга, которую никто не понимает, – сама себя не понимает…

– Еще один жестокий приговор…

– Приговор? Нет, это – вывод из моего опыта… Есть книга, которую понимают дети и ученые. Эта книга – Евангелие. И каждый берет из нее то, что ему доступно.

Я собралась уйти. Сказала, что свободна четыре дня, что получила отпуск.

– Ого, какой свободный человек! – рассмеялся он. – Ну а сами себя вы отпустили?

– Имейте в виду, что это – человек, который попадает всегда в самую «центру»! – рассмеялась и Лида.

Это так и было, и, прикусив нижнюю губу, я проговорила:

– Боюсь, что на сегодня я не дала себе отпуску… Ну, прощай, милая! Я пойду!..

– Как же вы уйдете? А кто будет утешать Лидочку? Она без вас заплачет!

– Не заплачет… А вы-то?..

– Я не смогу ее утешить…

Мне не хотелось уходить. У Лиды глазки были печальны. А этот господин заинтересовал меня очень. И послушать мне хотелось. Он говорит: