Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

Вчера (6 января) мы ждали их (Вертячих) к себе. Наташу, главным образом. 4-го (января) я заходила к Лиде (Лазаренко) – была вознаграждена за 1-е (января) с излишком: уясняли старое – и характеры, и отношения. Она (Наташа) заинтересовалась и обещала тоже прийти. Хотелось определить, что в ней за «самообман», как говорит Лида. А мне странно: как может в ней (Наташе) уживаться глубокая религиозность с ворожбой? Очень странно!.. Но в глубине (души) уж совсем не так удивляюсь я этому: и жизнь сложна невероятно, а характеры полны противоречий…

Об этом сочетании религиозности с суеверием, о прозорливости и блаженных мы говорили с Полинькой332 – 5-го (января). Она была в этот день именинница «по календарю», а по «старинным святцам» – 4-го (января). Тетя Аничка заставила меня пойти ее поздравить, и она была тронута, предовольна…

А Лида (Лазаренко) была вчера (6 января) у меня. Так что за шесть дней Нового года мы виделись с ней уже пять раз. Теперь, конечно, долго не видаться. Она займется на своих Кооперативных курсах. Я… Ну…

Я встретила вчера (6 января) мой «новый год». Невесело. Болела голова… «Съесть» Катины заметки о моем пеньи: ведь я и сама знаю, что плохо! Потом, накануне, узналось, что Зина (сестра) не может получить места (работы) на железной дороге… Словом, первый день моего «нового года» меня-то и не порадовал…

Зато сегодня к папе приходил Оленицын: говорит, что общегубернской забастовке – конец, так как Учредительное собрание функционирует (конвоируемое «измайловцами»333 и двумя другими полками), что здешние почтовики освобождены и вновь приняты на службу…

Это – немножко повеселее. Теперь только – высшая справедливость требует возможности для меня работать. По этому поводу приняты «великие решения». Только – как-то их осуществить?..

Вчера (6 января) была и Зоя (Лубягина). Днем. Мне ее давно уж не хватает. Как-то она умеет – вероятно, сама того не подозревая – заставить меня думать о чем-нибудь! Что на меня так действует? Может быть – ее откровенность? Не могу определить, не знаю. Только – чувствую. И кажется – все результаты дум в большинстве случаев отдаю Лиде (Лазаренко) и Соне (Юдиной)…

А ведь хорошо, что почта работает! Может быть, из Питера-то уж письмо есть?..

Вчера (8 января) было столько колебаний, сомнений и никем не понятых слез – по поводу попытки осуществления принятых решений. «Главные персонажи» (домашние) – против железнодорожного места (работы на телеграфе):

– Ночные дежурства? А доктор?.. Но на случай – подай (прошение)! Отказаться всегда можно…

Господи, как они не понимают, что нужно меру не моего мужества, чтобы отказаться от осуществления самых смелых надежд и мечтаний, стремлений и дум, когда оттуда придет, может быть, благоприятный ответ, а доктор скажет: «Нет. Ночные дежурства?!. Нет, не позволю…»?

Я вперед «оплакала мелькнувшую надежду». А все-таки – никто не понял. И уж я хотела малодушно отказаться раньше, чтобы потом не испытывать напрасных чувств обманувших надежд. Только тетя поддержала…

Прошение подано. И сегодня же, сегодня надо будет отказаться от всего?.. Не лучше ли было (бы) зараз?..

Ах, когда же мне удастся восстановить справедливость?!.

Он (доктор) сказал:

– Давайте, служите! Я не знаю, лучше ли будет, если вы станете скучать? Подействует на нервную систему…

От него пошла к Лубягиным: не могла усидеть дома. А погода была!.. Ужас! Мело и колким снегом сыпало…

Просидела три часа – вместо пяти минут. Домой пошла с Милицей (Лубягиной), затащила ее к себе…

Ну и «заломало» ж меня, говоря дядиными словами!

– Эх, – думаю, – пропало «мое всё»!..

Температура – 39,1º…

На другой день, однако, встала, никому ничего не сказала. Еле ходила – до обеда, а все-таки и к Обедне пошла. А вечером уже – 36,9º. Обошлось!..

Он (доктор) говорит:

– Случайно…

Я думаю: всё разговоры и прочее виновато!..

Событий – целая куча. И вне, и внутри. И первые вот в чем: кончила ученье на (пишущей) машинке, целую неделю ждала ответа из Перми (об этом прошении на железной дороге выше упомянуто) – и ничего!.. Стала приходить в отчаянье и собираться в аптекарские ученики. И вдруг: в субботу (2 марта) – я была в бане – приходит Лена Малинина и говорит:

– Была какая-то (дама), тебя спрашивала… чтобы ты к ней пришла… завтра – на вокзал…

Я от радости ничего не почувствовала. Только ночь почти не спала, как это обычно бывает в таких случаях: около восьми (часов вечера) глаза совсем не смотрят, а ляжешь – и почти всю ночь проглядишь в темноту…

Пришла из бани – Зина (сестра) приходит от Александры Ивановны:

– Тебе Александра Ивановна велела передать – не хочешь ли к ней в помощницы, (за) 50 рублей?..

Вот: «не было ни гроша, да вдруг – алтын»!.. И вот вчера (3 марта) я ходила (на телеграф) – знакомиться с машиной и работой, а сегодня – и на дежурство с семи (часов) утра (по-петроградски) до часу дня. Завтра (5 марта) – уже с часу (дня) до семи вечера, а затем – ночное дежурство (с семи и до семи)…

Как пойдет дальше, разумеется, сказать нельзя, но сегодня у меня до такой степени устала грудь от этого восьмичасового сиденья! И там у меня голосу совсем не было – от дыма и пыли.

Словом, первое впечатление – совсем невыгодное…

Мне казалось – в продолжение нескольких часов после – что вся эта пыль влезла в меня. Отмывалась я форменно…

Так вот – это внутри. И сюда же отнесем визит к Антонине Феодоровне – нашей miss. Она – преинтересная…

Лидочка (Лазаренко) изволила вывести меня из состояния если не абсолютного покоя, то по меньшей мере – из довольно устойчивого душевного равновесия. Понадобилось для этого очень мало. Как всегда. Она сказала только, что «при желании в Мишиной (Юдина) приписке можно увидеть кое-что» сверх написанного, что «за словами чувствуется какой-то аромат, но такой тонкий, что в определении можно ошибиться…». И вот это выбило меня из колеи. Потому что я не хочу, чтобы за словами было что-нибудь большее их…

Через неделю тетя сказала:

– Нинка, ты похудела! Почему-то ты в такой перемене…

А на другой день – Лида, прощаясь, тихонько заметила:

– И похудела чего-то… – и забеспокоилась, когда я сказала ей, что она виновата в этом… И вот уж неделю я «мучу» ее, не объясняя, потому что – рассказать… когда стараешься сам забыть всё, всё…

Но наконец, мне хочется уж рассказать, то есть – иными словами – вытащить эту историю на Божий свет, рассмотреть со всех сторон и бросить – как пережиток. Может быть, тогда мне будет легче…

Но – как рассказать? Ведь называть имя – это очень некрасиво, а без этого – нельзя. И вот «завтра» – созданное для меня, как для всех нерешительных людей, – заставляет меня ощущать необыкновенную тяжесть…

Если бы я была немножко поромантичнее в суждениях о себе, пожалуй, можно было бы сказать, что и вся моя «история верхушек» – «романтическая», а вовсе не от простуды. Но для этого надо признать в себе наличность тонкой организации, а я – не такого высокого мнения о своей «бегемотистой» натуре…

Вот сколько событий! Для полутора недель – этого достаточно. Но все свои «тяжести на душке» – как говорит Лена (Юдина) – я не променяю ни на что. Пусть и стыд лежит там тяжелым камнем: без него до такой степени ярко я не чувствовала бы жизни – с ее тревогой и радостью, мукой и наслаждением самыми крохотными проблесками стыда…

Итак, несмотря ни на что, я живу! Живу – хотя (и) худею…

Ну, что же за беда?! И живу, и тоскую, и радуюсь – самой своей тоске и тревоге…

Фу, опять из колеи меня Лида (Лазаренко) моя – любимая! – выбила…

То воспоминание перегорело и начало туманиться снова. А сегодня – вот недавно, утром – она заходила и сказала:

– Я не вижу тебя, когда ты мне нужна. А вчера (4 марта) и третьего дня (3 марта) ты мне нужна была…

Так мало-мало слов – и я уже не могу ничем заняться! Всё, потускневшее на два-три дня, опять всплыло на поверхность. Опять мýка – такая яркая своей тусклотой. Она (Лида) напомнила мне снова те дни, когда она-то мне была нужна до боли, то есть – всё, что было тогда. И вот – ничто не может отвлечь уже от тех дней, связанных с настоящими Мишиными (Юдина) строчками…

Но ведь слова же ничего не значат, если мы не придаем им значения! А мы придаем (им) громадное (значение), несомненно – большее, чем они говорят. И из-за этого мучишься – мучишься Бог знает сколько дней! С 20/6 февраля (?), когда Лида сказала свои первые слова, которые перевернули всё…