Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

североитальянских городах-государствах, но и претендовали на сюзеренитет над Неаполитанским королевством. В то же время Роберту приходилось выстраивать отношения с отдельными итальянскими городами-государствами, где местные политические, торговые и военные интересы усложняли более масштабный вопрос о верности Папе или императору. Например, роль Роберта как папского представителя в Ферраре осложняла его отношения с Венецией, долгое время сводившиеся к напряжённым переговорам о торговле и безопасности на морских путях. На северо-западе Италии власть короля над Пьемонтом то сокращалась, то расширялась по мере усиления местных соперников, а его влияние на Геную, чья военно-морская мощь служила Роберту в войне против Сицилии, приходилось постоянно пересматривать. Тесные банковские, торговые и военные связи между Флоренцией и Неаполитанским королевством делали эти две державы взаимозависимыми, но также создавали напряженность по поводу масштабов помощи Анжуйской династии и её господства над городом. Но главной проблемой для Роберта являлась война за возвращение острова Сицилия, восставшего против Карла I в 1282 году и теперь находившегося под властью арагонского принца Федериго. Между тем Роберт принимал второстепенное участие в предприятиях своих братьев в Албании и Греции, где вопросы широкого средиземноморского баланса сил, особенно в отношении расширения влияния Арагона, затрагивали основные интересы короля на Сицилии и полуострове.

Сложность этой ситуации отражалась на политике Анжуйской династии. С одной стороны, Роберт и его сторонники продолжали, традиционную для анжуйских королей и ожидаемую их союзниками, пропагандистскую, антиимперскую риторику. Эта риторика имела определённые преимущества, особенно в начале 1310-х и конце 1320-х годов, когда Империя представляла реальную угрозу власти Роберта. Более того, конфликты с Империей завершились для Роберта настолько успешно, что некоторые его поклонники убеждали его пойти дальше и стать королём объединённой итальянской нации. Однако на деле Роберт не проявлял никакого интереса к созданию единой итальянской национальной монархии, и даже его прогвельфская риторика часто опровергалась реальной политикой, заметно с ней расходившейся.

Неудивительно, что подобные отклонения от ожидаемой роли вызвали немало враждебности и критики со стороны гвельфских держав. Современные исследователи ссылаются к огромное финансовое бремя, с которым столкнулся Роберт, преследуя политические цели на столь многих фронтах, но они не выходят за рамки интерпретации борьбы гвельфов и гибеллинов и идеи национального объединения, господствовавшей в умах современников-интеллектуалов. Поэтому они склонны характеризовать политику короля как бесцельную, неэффективную или, в лучшем случае, близкую к провалу. Однако самым важным и новым в политике Роберта было именно его отклонение от ожидаемой от него роли. Проводя политику, учитывающую меняющиеся обстоятельства и не скованную идеологией, ориентированную на максимальное влияние при минимальных затратах и ​​более эффективно реализуемую дипломатией и тактическими проволочками, чем военными действиями, Роберт продемонстрировал стратегию, которая, сколь бы незнакомой или неприятной она ни была некоторым современникам, получила в последующие столетия широкое распространение в Италии и за её пределами. Недовольство современников понятно, ведь интересы Роберта далеко не всегда совпадали с их интересами, и сколь бы застарелой ни была идеология гвельфов и гибеллинов к XIV веку, сколь бы непрактичной ни оказалась мечта о панитальянском единстве, традиционные концепции умирали с трудом. Таким образом, отношения Роберта с итальянскими городами-государствами, в частности, представляют собой хронику меняющихся личин, которые он натягивал, чтобы представить свою политику в позитивном свете. Но в некоторых своих дипломатических речах и в обращениях к собственным советникам он откладывал эти личины в сторону и определял основной принцип своей политики ― благоразумие.

Политика в отношении Империи: риторика и практика

Одним из первых и крупнейших политических кризисов царствования Роберта был Итальянский поход императора Генриха VII 1310–1313 годов[623].

После смерти Фридриха II и уничтожения его «змеиного выводка» папство старалось не допустить восхождения на престол другого могущественного императора и таким образом, ни Карлу I, завоевавшему Сицилийское королевство, ни Карлу II не пришлось столкнуться с какой-либо конкретной угрозой со стороны Империи. Однако в год коронации Роберта граф Люксембурга Генрих, при поддержке Папы Климента V, был избран Королём римлян. Генрих должным образом подготовил план своей коронации в Риме и был встречен во многих итальянских городах ликующими толпами, надеявшимися, как и Данте, на рассвет нового мира и единства под эгидой нового императора. Но по прибытии в Рим в 1312 году Генрих обнаружил, что ему противостоит неаполитанская армия под командованием брата Роберта, Иоанна. После нескольких кровопролитных и безрезультатных стычек Генрих, не сумев добраться до собора Святого Петра, был вынужден довольствоваться коронацией в Латеране 29 июня.

Хотя Папа поддерживал коронацию Генриха вплоть до его прибытия в Рим, теперь же он проникся опасениями Роберта относительно дальнейших планов императора. Поэтому Климент V потребовал от Генриха гарантировать, что никакие имперские войска не вторгнутся в Неаполитанское королевство, и заключить с Робертом перемирие. Но Генрих, возмущённый сопротивлением Роберта и срывом триумфальной коронации, в сентябре официально обвинил короля в измене и приказал ему явиться в суд в течение трёх месяцев. К тому времени император уже находился в Пизе, и, когда Роберт не явился, Генрих 26 апреля 1313 года объявил его мятежным вассалом.

Это противостояние вновь подняло, ставший классическим, юридический вопрос о правах и полномочиях короля и императора. Позиция Генриха заключалась в том, что император, будучи универсальным принцепсом, является сюзереном всех остальных королей и таким образом, Роберт являлся его вассалом, и его сопротивление в Риме представляло собой акт оскорбления величества. Позиция Анжуйской династии, естественно, была несколько иной. Её основные принципы были сформулированы уже при Карле I, в комментариях Марино да Караманико к Мельфийским конституциям, своду законов Фридриха II, который под названием Constitutiones Regni продолжал действовать и при анжуйских королях[624]. Эти принципы были подтверждены в более поздних комментариях Андреа д'Изерния, составленных в первые годы правления Роберта, и в более конкретной форме в сочинениях протонотария и логофета, Бартоломео да Капуа[625]. Все эти юристы (в отличие, например, от французских) тесно сотрудничали с королевским правительством и единодушно поддерживали правовую позицию, соответствующую практическим интересам Роберта[626]. Эта позиция и стала ядром антиимперской риторики Роберта.

Прежде всего (как утверждали эти юристы), король Сицилии был суверенным государем, не подчиняющимся никому другому, обладал всей полнотой власти и, по сути, «имперской юрисдикцией», то есть всеми правами и полномочиями в пределах своего королевства, которыми обладали императоры в Империи[627]. Эти претензии Отвили как короли Сицилии выдвигали уже в XII веке, а Фридрих II, хотя и был императором, также тщательно разграничивал свои особые права и полномочия как короля Сицилии[628]. Но Марино и его последователи пошли дальше, утверждая, что претензии Империи на универсальную юрисдикцию сами по себе ложны, поскольку, с древних времён территория Империи значительно сократилась, и теперь император де-факто больше не является сюзереном других правителей. Более того, он не имеет над ними власти и де-юре. Римская империя никогда не обладала такой законной юрисдикцией, ибо с самого начала она подчинила других государей исключительно силой. Таким образом, территориальное сокращение Империи лишь вернуло мир к более раннему, более первозданному состоянию, характеризующемуся многочисленностью