Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
33
Восточнославянские личные имена с первой основой *brat(r)-, насколько нам известно, не засвидетельствованы, но их существование вытекает из зафиксированных деминутивов типа Братьша/Братоша, Братята (НПЛ, с. 403; Арциховский — Янин, 1978, №410, 421; и др.). Наличие двуосновных антропонимов на *ded- в восточнославянском доказывают топонимы Дѣдославль (в земле вятичей), Дѣдогостичи (на Смоленщине) (ПСРЛ, 2, стб. 338, 1146 г.; ДКУ, с. 142, 1136 г.), производных от личных имен *Дѣдославъ, *Дѣдогостъ. Другие основы этой же семантической группы *ujь и *stryjь встречаются только в качестве второй части композитов: Мьстиуи (ПСРЛ, 2, стб. 756; ЭССЯ, 21, с. 172), Безуи (Высоцкий, 1976, №102, с. 25), *bezstryjь (ЭССЯ, 2, с. 45-46).
34
Высказывались, впрочем, и другие, менее вероятные или совсем невероятные, с нашей точки зрения, толкования: что речь идет о попытке Ярослава примирить языческие и христианские элементы в древнерусском обществе (Кузьмин, 1977, с. 214), что Ярослав следовал полуварварской практике крещения мертвых, аналогичной той, которая засвидетельствована в Западной Европе и на христианском Востоке до V—VI вв. (Щапов, 1971, с. 72-73; Labunka, 1990, р. 182, not. 87), или даже что «крестиша» следует понимать всего лишь как «осенили крестным знамением» (Korpela, 1998, s. 161-176; финский историк считает Ярополка крещеным, а его перезахоронение несколько наивно рассматривает как попытку «прозападно» настроенного Ярослава инициировать церковное почитание своего столь же «прозападного» предшественника на киевском столе).
35
См., прежде всего, полемику: Анастасиевич, 1940, с. 147-199; Dölger, 1949; в работах, посвященных проблемам византийской хронологии, которые появились после дискуссии Д. Анастасиевича и Ф. Дёльгера, вопрос о царском годе затрагивался мало (кроме итогового справочника В. Грюмеля [Grumel, 1958], см., к примеру, литературу, приведенную в статье: Hannick, 1983, Sp. 2043-2046). Обычай датировать события годами правления государей или высших должностных лиц по своему происхождению архаичен и со временем повсеместно вытесняется более общими и удобными способами датировки — годами в той или иной эре. В западноевропейском средневековье он, начиная с меровингских и лонгобардских времен, сохранялся, в сущности, только как составная часть датировки официальных актов наряду с другими датирующими указаниями — годом от Рождества Христова, индиктом и т. п. Эту манеру следует рассматривать как заимствование из Византии, где она была предписана 47-й новеллой императора Юстиниана I (527—565) от 537 г., который распорядился вносить указание на год царствования в датировку государственных грамот параллельно с консульским годом и индиктом. Так с середины VI в. было принято датировать и папские грамоты, и эта норма была юридически закреплена еще в каролингскую эпоху в «Liber diurnus», причем в святительство Адриана I (772—795), с 781 г., год царствования византийских василевсов сменяется годом понтификата, к которому при Карле Великом (800—814) присоединяется указание на год правления западных императоров. В отличие от Запада, в Византии датировки годами правления проникли и в хронографию, где они чаще всего сопровождают дату, выраженную годом эры (александрийской или константинопольской) от сотворения мира, но нередко употребляются и самостоятельно. В соотношении способа исчисления царских годов в актовом материале, с одной стороны, и в хронографии — с другой, собственно, и состоит суть проблемы.
Царский год, введенный Юстинианом I, совпадал с фактическим годом правления, т. е. исчислялся как полный астрономический год с момента воцарения. Такой же счет фактическими годами был принят и в странах средневековой латинской Европы. Легко осуществимый в рамках императорской, королевской или папской канцелярии, он был крайне неудобен для историографов — хотя бы потому, что при таком счете датировка царским годом непременно требовала знания даты того или иного события с точностью до месяца, а в некоторых случаях — до дня, что было возможно отнюдь не часто. Между тем в науке распространено убеждение (и именно его отстаивал в полемике с Д. Анастасиевичем Ф. Дёльгер), что и в хронографии, так же как в официальном акте, царский год совпадал с фактическим годом правления (Effektivjahr). Заслуга Д. Анастасиевича в том, что он не только поставил под сомнение это расхожее мнение, но и попытался опровергнуть его на большом материале послеюстиниановской хронографии: от «Пасхальной хроники» (VI в.) до Скилицы (конец XI в.); такие хронологические рамки объясняются тем, что с рубежа XI–XII вв. датировки царскими годами в византийской исторической прозе практически исчезают. В тех или иных отдельных случаях исследователи и прежде замечали, что царский год у некоторых византийских историков выступал не как фактический, а как соответствующий календарный год, но собраны воедино, проанализированы и осмыслены в целом такие данные не были. Это тем более странно, что традиция отождествлять царский год с календарным имеет глубокие корни в римской историографии. Д. Анастасиевич этого вопроса не касался, ограничиваясь указанием на сам факт. Однако суть дела требует упомянуть о том, что, помимо некоторых римских провинций (Сирии, Египта), такой счет встречается, например, у Тацита (Тас. IV, 1: 23 г. по Ρ. X. = 9-му году царствования Тиберия). Цензорин в одном месте своего хронологического трактата (238 г.) прямо указывает, что начало «годам [правления] Августа ... — от январских календ (1 января, обычное начало римского консульского года. — А. Н.), хотя император Цезарь стал прозываться Августом в XVI-e календы февраля (17 марта. — А. Н.)» (Censor. 21, 8). Дальнейшие примеры такого рода можно найти в старой, но не устаревшей небольшой статье Т. Моммзена, по своему пафосу родственной труду Д. Анастасиевича, поскольку известный немецкий антиковед также пытался оспорить устоявшуюся манеру практической хронологии приравнивать год правления как датирующее средство к фактическому году правления (Mommsen, 1891, s. 50-65). Вместе с тем позиция Т. Моммзена отличается известной парадоксальностью, которая ярко характеризует и состояние историографии проблемы в общем. Тщательно подбирая случаи датировок, подтверждающие его точку зрения, исследователь был при всем том совершенно убежден, что его аргументы действительны только применительно к доюстиниановскому времени, тогда как для периода после издания 47-й новеллы считает всякие сомнения излишними — таков на протяжении столетий гипноз авторитета великого реформатора Юстиниана! Эту априорную уверенность не могут поколебать даже прямые свидетельства источников об обратном. Недвусмысленное указание «Пасхальной хроники», что период с 23 ноября 602 г. (дата свержения императора Маврикия) по 31 декабря того же года был «первым годом правления Фоки (602— 610. — А. Н.)» (Chron. Pasch., 1, p. 694.13) Т. Моммзен отказывается понимать в том смысле,
