что с 1 января 603 г., по мнению составителя «Пасхальной хроники» (вероятно, лица, приближенного к патриарху Сергию I [610—638]), начался второй год царствования императора Фоки (Mommsen, 1891, s. 54, Anm. 3), между тем как в неоправданности такого скепсиса легко убедиться, обратившись к дальнейшим упоминаниям царских годов Фоки в этой хронике (см. разбор этого места: Анастасиевич, 1940, с. 163-164; о хронологической системе «Пасхальной хроники» см. также: Beaucamp et al., 1979, р. 223-301). Еще более удивительно, что и сам Д. Анастасиевич, обнаруживая многочисленные фактические несоответствия в датировках царскими годами с «выводами науки о хронологии» (на которые не уставал ссылаться и его оппонент Ф. Дёльгер), заранее был готов ограничить свои наблюдения областью византийской историографии и подчеркивал, что царские годы «в официальных актах ... считались по теории Дёльгера» (Анастасиевич, 1940, с. 199), т. е. в соответствии с фактическими годами царствования. Апеллируя к «выводам науки о хронологии» в отношении византийских актов, Ф. Дёльгер полагался на материал, проанализированный в работе Г. А. Острогорского о Феофане (Ostrogorsky, 1930, s. 1-56), иными словами, ограничивался временем до VIII в. включительно, будучи уверен, что в более поздних документах датировки царскими годами сходят на нет; эту уверенность разделял и Д. Анастасиевич. Между тем вряд ли она основательна — по крайней мере в отношении латинских грамот с подвластных Византии территорий. В этой связи обратим внимание, к примеру, на корпус барийских актов византийского времени (X–XI вв.), изданный еще в конце XIX столетия, т. е. к моменту комментируемой полемики двух византинистов давно введенный в научный оборот (Cod. Ваrese, 1-3; см. также: Guillou, 1954, р. 63-69). В барийских документах датировки царскими годами присутствуют, и в некоторых работах по частным вопросам византийской хронологии они были использованы (см., например: Jerphanion, 1935, р. 490-495; Oikonomides, 1965, р. 173-176), хотя на выводы исследователей влиял ошибочный пересчет индиктов в годы от Рождества Христова, допущенный издателями во многих случаях (Назаренко, 1989а, с. 76 и примеч. 68). Но для нашей темы сравнительно поздние акты Бари представляют интерес не просто наличием в них в датирующей части указаний на годы правления византийских императоров, но и самим счетом царских годов, который, вопреки как Ф. Дёльгеру, так и Д. Анастасиевичу, ведется не фактическими, а календарными годами. Приведем два таких случая для примера. Документы №1-2 из Барийского собора, изданные в июне XI индикта (953 г.), 40-го года царствования Константина VII (913—959), восьмого года Романа II и в мае I индикта (958 г.), 45-го года Константина, 13-го года Романа соответственно, можно трактовать как датированные фактическими годами правления. Но вот датировка следующего документа №3 (февраль III индикта, т. е. 960 г., 47-го года Константина и 15-го года Романа) в части, относящейся к Роману II, верна только в предположении, что в данном случае царские года совпадают с календарными, индикционными, причем за первый год принят отрезок 946 г. от коронации до 1 сентября, начала ближайшего индикта. Документ №5 датирован октябрем V индикта (976 г.), 18-го года Василия II. Точная дата коронации Василия II — Пасха 960 г. — известна благодаря Скилице (Scyl., р. 248.95); она подтверждается и датировками других актов Бари (см., например: Cod. Barese, 4, №2 ff., p. 5 ff.). Однако в данном случае она может быть согласована с датировкой грамоты лишь при допущении, что за первый год Василия считался промежуток от дня коронации до 1 сентября 960 г.
36
В пользу дунайских болгар высказался, кажется, уже В. Н. Татищев (2, с. 57), говоря о походе «на болгоры и сербы»; так как «Памяти и похвалы» Иакова Мниха историк еще не знал, то надо думать, что в своей трактовке летописного текста он шел за М. Стрыйковским и М. Кромером (там же, 2, с. 229, примеч. 167). Так или иначе этого мнения, с прибавлением других аргументов, придерживались: Успенский Ф. И., 1884, с. 295; Линниченко, 1886, с. 684; Голубинский, 1/1, с. 167, примеч. 1; Шахматов, 1908в, с. 175; Рапов, 1987, с. 104, 122, примеч. 46; и др. О том, что речь должна идти о камских булгарах, догадывался Η. М. Карамзин (1, с. 125, примеч. 436), ссылаясь между прочим на уточнение «Воскресенской летописи»: «Болгары, иже по Волзе» (ПСРЛ, 7, с. 296); см. также: Грушевський, 1, с. 486; Пашуто, 1968, с. 97, 322; и др.
37
Мы придерживаемся тем самым традиционной для современной науки локализации Червена и Червенских городов, не вступая в полемику с попытками ее пересмотра. Так, например, Я. Котлярчик предлагает искать Червен близ Перемышля (Kotlarczyk, 1969/1970, s. 239-269), хотя остается неясным, как согласовать это мнение с рассказом «Галицко-Волынской летописи» под 1268 г., из которого видно, что Червен находился где-то поблизости от Грабовца и Белза (ПСРЛ, 2, стб. 865-866). Заметим только, что где бы на русско-польском пограничье ни помещать Червенские города, это никак не может повлиять на наши построения.
38
Впрочем, и такое мнение высказывалось в предположении, что экспансия державы Ме́шка I могла достичь этого района не через Малую Польшу с запада, а с севера через Мазовию (Potkański, 1965, s. 396; Widajewicz, 1947, s. 50-52; и др.). Чтобы убедиться в искусственности такого предположения, достаточно взглянуть на карту. В результате оно подверглось заслуженной критике (Buczek, 1939, s. 46-48; idem, 1959, s. 23-25; Rhode, 1955, s. 51-54; и мн. др.). Показательно, как одна натяжка влечет за собой другую. Признавая Краков 70—80-х гг. X в. чешским, а Червенские города и Перемышль того же времени — польскими, приходится прибегать к неестественным предположениям для истолкования восточных границ Пражской епархии, как они обрисованы в грамоте 1086 г. (см. ниже): в грамоте нашли-де отражение не реальные границы Пражского либо Моравского диоцезов времени их создания (т. е. ок. 973 г.) и не пределы Древнечешского государства той поры, а ареал сугубо гипотетической Пражской миссийной митрополии, якобы задуманной, но не осуществленной в 990-е гг. епископом Адальбертом-Войтехом. Однако известно, что Прага никогда не была центром миссионерской деятельности, и идея К. Потканьского — Е. Видаевича слишком явно выдает свой вынужденный ad hoc характер.
39
Правда, при этом X. Ловмяньский полагал, что восточная часть Малой Польши (Сандомирщина) отошла к Польше около середины X в. (см., например: Łowmiański, 4, s. 492). Это экзотическое «особое мнение», сближающее маститого историка со сторонниками проникновения власти Пястов в
