Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Сам Э. Цёлльнер видел эту трудность, которая в итоге и заставила его отказаться от такого объяснения (Zöllner, 1952, s. 115: словоупотребление «Устава» «указывает на то, что имелись в виду конкретные люди, которые еще носили это название» — Rugi), равно как и от напрашивающегося предположения, что термин Rugi мог быть книжной «антикизацией» реального этнонима «русь», подобно тому как готы именовались Getae, даны — Daci и т. п. (ibid.: в составителях источника типа «Устава» трудно заподозрить необходимое для этого «литературное тщеславие»). В результате историк вынужден был допустить, что имя ругов на территории бывшего Ругиланда пережило самих ругов, став названием позднейшего славянского населения в здешних краях в устах его баварских соседей; иными словами, по мнению Э. Цёлльнера, произошло то же, что случилось с чешскими славянами, которых немцы продолжали называть именем их кельтских предшественников — Böhmen (ibid., s. 116-118; в последнее время в «ругах» «Устава» иногда предпочитают видеть славизированные остатки германских ругов: Tatzreiter, 1991, s. 207-208). В принципе идея выглядит вполне здравой, но фактически обосновать подобный этнонимический континуитет Э. Цёлльнеру не удалось.
В самом деле, термин «Ругиланд» засвидетельствован единственным источником — анонимным «Происхождением лонгобардов» первой половины VII в. в контексте повествования об эпохе переселения народов — войне Одоакра с ругами в 487 г. («in Rugilanda»: Orig. Langob., cap. 3, p. 3). Все прочие тексты, в том числе и «История лонгобардов» Павла Диакона, упоминающие это название, относятся к концу VIII — концу IX в. и дают не более, чем буквальные выписки из «Происхождения лонгобардов» (Paul. Diac. I, 19-20, р. 65; Hist. Langob. Goth., cap. 3, p. 8; Andr. Bergom., p. 221). Усмотреть в перечисленных данных итальянской историографии VII — начала IX в., воспроизводящей эпическое предание V в., основание для мысли о бытовании живого хоронима «Ругиланд» в языке восточнобаварского(!) населения рубежа IX–X вв. (при полном отсутствии каких-либо следов этого хоронима в собственно баварских документах) можно только при очень большом желании. Впрочем, это признает и сам Э. Цёлльнер: «...было бы совершенно неоправданно заключать из слов Павла Диакона, что термин Rugiland был еще употребителен в конце VIII в.; это неочевидно даже для того времени, когда создавался его (Павла. — А. Н.) источник — “Происхождение лонгобардов”, который опирался на фольклорную традицию эпохи переселения народов, тогда как он (термин Rugiland. — А. Н.) мог быть уже давно забыт в тех местах», т. е. бывшем Ругиланде (Zöllner, 1952, s. 114-115). Под этим признанием, по сути дела, перечеркивающим все усилия автора, нам остается только подписаться, и совершенно непостижимо, как тремя страницами ниже из-под того же пера вышли совсем другие строки: «Rugiland “Происхождения лонгобардов” доказывает, что это имя продолжало существовать как повсеместно (! — А. Н.) распространенный хороним» (ibid., s. 118). Заключает Э. Цёлльнер неутешительным выводом: «После X в. (и до этого времени, если не принимать предлагаемую Э. Цёлльнером интерпретацию «ругов» «Раффельштеттенского устава». — А. Н.) имя “руги” ни разу не встречается в живой этнонимической номенклатуре Северной Австрии» (ibid.).
Мы столь подробно обсудили доводы Э. Цёлльнера, чтобы вполне продемонстрировать всю неоднозначность его крайне уязвимой позиции. Дело в том, что в последующей литературе слишком часты отсылки на его работу как на окончательное решение вопроса. Поучительно было убедиться, что сам Э. Цёлльнер отнюдь не столь радикален, как некоторые его последователи, для которых известный факт наличия в библиотеке уже упоминавшегося пассауского епископа Бурхарда списка «Жития св. Северина» (Lhotsky, 1963, s. 139; Erkens, 1983, s. 504-507) вообще исчерпывает проблему (см., кроме уже указанных работ X. Вольфрама: Wolfram, 1987, s. 307) — верный признак того, что они плохо знакомы с трудом, выводами которого пользуются. Из всего сказанного можно сделать только одно заключение: гипотеза Э. Цёлльнера не подтверждается источниками, которые не знают ни этнонима Rugi, ни хоронима Rugiland в Баварской восточной марке ни до «Раффельштеттенского устава», ни после него, тогда как по отношению к руси термин Rugi и в X, и в XI в. вовсе не был исключением. Характерно, что противники «русской гипотезы» предпочитают не обсуждать этого важного факта, произвольно изолируя «ругов» «Устава» и демонстрируя, тем самым, лишний раз источниковедческую шаткость своего построения; Э. Цёлльнер бегло упоминает лишь о «ругах»-руси из «Продолжения хроники Регинона» (Zöllner, 1952, s. 110), но в дальнейших своих рассуждениях этого никак не учитывает.
Если теперь обратиться к самому тексту «Раффельштеттенского таможенного устава» (чего почему-то не сделали ни Э. Цёлльнер, ни его сторонники), то легко убедиться, что он явно не согласуется с предлагаемой ими трактовкой.
Известно, что в VIII–IX вв. на северном берегу Дуная на территории современной Австрии присутствовало достаточно многочисленное славянское население, достигавшее на западе по меньшей мере Ридмарха — «реодариев» «Устава» (см., например: SNÖ; Friesinger, 1-2; Kronsteiner, 1980, s. 211-228, особенно 216; Holter, 1985, s. 319; Седов, 1995, с. 304-308). Где именно среди них следует искать гипотетических славянских «ругов»? Ведь Ругиланд V в. целиком попадает в пределы Баварской восточной марки IX в., восточная граница которой, по данным «Раффельштеттенского устава» в том числе, проходила между городом Маутерн (который был самой восточной таможней, обозначенной в «Уставе» — «ad Mutarun»; его роль как мытного пункта видна уже из названия: ← д.-в.-н. mûta «мыто, пошлина») и устьем Моравы, близ которого, по-видимому, находился упомянутый в «Уставе» «моравский рынок» (Telon. Raffel., cap. VIII, p. 252, где о торговцах баварской солью сказано: «Если же пожелают, ввиду торговой цены в то время, отправиться на моравский рынок, пусть заплатят с корабля по одному солиду и свободно отправляются» — «Si autem transire voluerint ad mercatum Marahorum iuxta estimationem mercationis tunc temporis, exsolvant solidum I de navi et licenter transeant»; Назаренко, 19936, c. 64, 67; о возможной локализации этого «моравского рынка» см.: там же, с. 98, коммент. 54; Třeštík, 1973, s. 869-894, особенно 878), т. е., очевидно, в районе Венского леса. Таким образом, «славяне из ругов» («Sclavi de Rugis»), если понимать это выражение как «славяне из Ругиланда», были
