Напрасная вражда. Очерки советско-израильских отношений 1948-1991 гг. - Татьяна Всеволодовна Носенко
Особенно проявившаяся в октябрьской войне 1973 г. высокая вовлеченность СССР и США в ближневосточный конфликт работала и в направлении сдерживания сторон. Согласование позиций между Москвой и Вашингтоном позволило принять в Совете Безопасности ООН 23 октября резолюцию № 338, призывавшую к прекращению огня и ставшую одним из базовых международных документов для урегулирования конфликта. Даян, например, говорил, что Израиль и арабы вынуждены были подчиняться воле Вашингтона и Москвы как на начальных этапах войны, так и в ходе военных действий и, особенно, на этапе определения момента ее завершения[281]. В этом высказывании, возможно, содержится намек бывшего министра обороны на то, что Израиль смог бы продемонстрировать более существенное превосходство над арабскими армиями, если бы не давление сверхдержав. С советской стороны предупреждения Израиля «о самых тяжелых последствиях, которые повлечет продолжение его агрессивных действий», содержались, по крайней мере, в двух официальных заявлениях[282]. Даян отмечал, что по мере того, как арабы начали отступать, «тон русских ужесточался, и нам следовало быть очень осторожными, чтобы не дать медведю выйти из леса». Израильтяне опасались прямого советского вмешательства в военные действия на стороне арабов.
Версия о подготовке СССР к прямому военному вторжению на Ближнем Востоке фигурирует в работах западных и израильских авторов, подтверждаемая немалым количеством сведений вплоть до переброски Советским Союзом в район Средиземноморья ядерных материалов[283]. Вслед за президентом Никсоном многие историки сравнивали события октября 1973 г. с кубинским кризисом, считая, что это был один из самых опасных моментов в послевоенных отношениях СССР и США. Действительно, острая кризисная ситуация возникшая 23 октября в связи с продвижением израильских войск на западный берег Суэцкого канала и окружением ими третьей египетской армии, привела к тому, что в ответ на обращение Брежнева к Никсону, в котором содержалась фраза о возможном принятии Советским Союзом односторонних мер, Белый дом объявил о повышенной боеготовности американских сил, включая их ядерный компонент. Предпринятые Вашингтоном меры якобы и спасли Ближний Восток от советской интервенции.
Отечественные авторы опровергают, однако, приписываемые Москве намерения военного вмешательства. Как писал Добрынин, «миф о «спасении» Ближнего Востока от советского вооруженного вторжения был впоследствии пущен в обращение самой администрацией США, чтобы оправдать свою неблаговидную роль в период этого кризиса»[284]. Авторитетные авторы аргументировано доказывают, что советским интересам не соответствовало прямое столкновение с американцами, тем более что обе стороны поддерживали высокий уровень политического взаимодействия в ходе этого ближневосточного кризиса[285].
В то же время, высокая ангажированность великих держав на стороне одного из участников прямого военного столкновения все же создавала большие риски. В Средиземном море находились советская средиземноморская эскадра и американский 6-ой флот, всего более 150 кораблей, включая 30 подводных лодок, на некоторых из которых были ядерные боезаряды. Впоследствии командующий американскими военно-морскими силами Мэрфи утверждал, что в случае приведения советских пусковых устройств в боевую готовность у него не было бы времени проконсультироваться с Вашингтоном по поводу дальнейших действий. 19 октября, когда Израиль уже явно возобладал над арабскими противниками, один из советских офицеров, служивший на корабле эскадры, записал в своем дневнике: «В последние несколько дней ситуация настолько усложнилась, что, кажется, мы накануне вступления в войну»[286]. Для участников войны на суше, во имя интересов которых две армады подошли к самому краю столкновения, это противостояние прошло почти незамеченным. Однако в условиях войны такой высокий уровень концентрации противостоящих сил в любой момент мог привести к потере контроля над развитием ситуации. Поводов для этого было достаточно, а поступавшие из Москвы указания, по свидетельству компетентных источников, вполне могли толковаться как команда «к бою»[287]. Так что доля правды есть в том, что ближневосточный кризис был не менее опасен, чем кубинский.
Возможно, высокие риски военного столкновения с США на Ближнем Востоке, очевидно проявившиеся в ходе октябрьской войны 1973 г., стали одним из факторов, подтолкнувших Советский Союз к более активным поискам политического урегулирования конфликта. Как указывал израильский исследователь советского происхождения М. Агурский, после этой войны наблюдалось смягчение советской декларативной политики по Ближнему Востоку, больший упор стал делаться на его будущем, а не на глобально-региональной оценке конфликта[288].
2.3. Женевская конференция и советско-израильские отношения
Созыв Мирной конференции по Ближнему Востоку в Женеве в декабре 1973 г. был, пожалуй, на этом этапе последним крупным успехом советской дипломатии в сфере урегулирования ближневосточного конфликта. В дальнейшем процесс урегулирования, переведенный стараниями Киссинджера в режим двусторонних переговоров, развивался не только без непосредственного участия Советского Союза, но и при активном осуждении Москвой достигавшихся в ходе него договоренностей (кэмп-дэвидские соглашения, египетско-израильский мирный договор).
Впервые за всю историю ближневосточного конфликта в Женеве под сопредседательством США и СССР удалось посадить за стол переговоров Египет, Израиль и Иорданию. Сирийцы в последний момент отказались от участия в конференции. Продвигавшийся Советским Союзом вопрос об участии палестинцев был отложен для обсуждения его в ходе работы конференции.
Тесное советско-американское сотрудничество в ходе подготовки Женевской конференции позволяло Москве рассчитывать, что именно такой формат переговоров даст возможность участвовать в ближневосточном урегулировании и добиваться результатов, соответствующих укреплению советских позиций в регионе, и, в то же время, преодолевать единоличный американский диктат. Однако уже на стадии подготовки, по воспоминаниям посла В.М. Виноградова, назначенного советским сопредседателем на конференции, стало очевидным, что советская сторона стремительно теряет рычаги воздействия на арабов. «…новый министр иностранных дел (Египта — Т.Н.) Фахми в вопросах подготовки конференции явно сотрудничал с американцами, а не с нами», — писал Виноградов. «У себя дома он повесил большую фотографию, запечатлевшую его с Никсоном в Белом доме. И всячески угодничал перед американцами»[289]. В завершающих беседах по окончании официальной части конференции арабские участники вслед за американцами прямо советовали советским представителям не настаивать на непременном участии СССР в переговорах и согласиться с необходимостью делать большие перерывы в работе конференции для «охлаждения сторон».
Это, естественно искажало всю идею международной конференции, как она виделась в Москве.
Тем не менее, на конференции советская делегация проявляла выдержку, несмотря на становившийся очевидным декоративный
