Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг
Через четыре года после речи Вашингтона в Атланте чернокожего Сэма Хоуза обвинили в убийстве белого работодателя – фермера Альфреда Крэнфорда. Последний пригрозил застрелить Хоуза, когда тот попросил отгул, чтобы навестить мать. Белые супремасисты утверждали, что Хоуз также пытался изнасиловать жену Альфреда – Мэтти Крэнфорд. Толпа из 500 человек отняла обвиняемого у шерифа, подвергла жестоким пыткам и сожгла заживо. А некоторые части тела даже разобрали на сувениры. Никто не скрывался, имена участников были известны. На витрине магазина Дюбуа увидел обожженные костяшки пальцев Хоуза – и понял, что должен окончательно разойтись с Букером Т. Вашингтоном. Чернокожие должны требовать равенства и интеграции.
Дюбуа верил в силу образования, но не строго прикладного, как у Вашингтона, а в том числе гуманитарного – для формирования интеллектуальной элиты, «Талантливых десяти процентов» (Talented Tenth). Он писал: «Образование должно учить не только работать, но и жить. Эти “Талантливые десять процентов” должны вести за собой народ, и готовить их должны черные колледжи»27.
Общество должно было поддерживать эту элиту, чтобы она доказала миру потенциал чернокожих. Взамен она должна заниматься политикой. Иначе белые продолжат угнетение, а затем будут оправдываться, ссылаясь на «недостаточную успешность» чернокожих. «Три века – и этот народ линчует смелых, насилует добродетельных, подавляет амбициозных, поощряет раболепие, разврат и апатию», – писал Дюбуа. Но «спасительный остаток» все равно выживает.
Однако «Талантливые десять процентов» гребли против сильного течения. С 1875 по 1925 год растущая сегрегация и дискриминация продолжали давить на них. Опасаясь белого популизма, элиты отвлекали внимание от богатых и направляли недовольство на «ленивых негров». Даже сторонники справедливого распределения доходов перед лицом социального дарвинизма переосмыслили «пригодность» как расовую характеристику. Вудро Вильсон пытался возвысить белый средний класс за счет чернокожих, а его прогрессивные союзники молчали.
КАК БЫ ТО НИ БЫЛО, американская исключительность – особенно в нежелании «утопических» преобразований – была сильна. И США были не одиноки в этом. Как только в Европе появилась возможность социальной мобильности, любые уравнительные проекты стали вызывать подозрения.
Мы видим, что это происходило задолго до 1870 года. Посмотрим на Францию в июне 1848 года. Волна политического недовольства, прокатившаяся по Европе, подарила надежду на реформы. Но тех, кто ждал справедливой, равноправной утопии, постигло разочарование. Алексис де Токвиль[50] заметил, что большинство французов не желают платить налоги ради занятости ремесленников. Им важнее было сохранить собственность, чем поддержать безработных.
Когда власти закрыли Национальные мастерские для безработных, парижские рабочие поднялись, по словам Токвиля, на «слепую и грубую, но сильную попытку <..> вырваться из своего положения, которое им представлялось как незаконное угнетение»28. Эти мастерские финансировались за счет налогов фермеров, которые были против этого. В результате конфликта погибло около 4,5 тысяч человек, тысячи были ранены.
Лидеры Второй республики ужаснулись и отвернулись от рабочих. Урок французской политики: если нет предводителя вроде Наполеона, способного подавить толпу, она не может создать устойчивое правительство. Но «Июньские дни» были иными. Токвиль вспоминал, как вся Франция – крестьяне, лавочники, помещики и дворяне – устремились в Париж. Это породило необычное явление: «мятежники не получили никакой поддержки, хотя вся Франция была в резерве».
В США в 1896 году было то же самое, что во Франции в 1848 году.
Однако во времена Великой французской революции в 1789 году порядок был не столь привлекателен. Философ Дени Дидро предлагал «задушить последнего короля кишками последнего священника!» 29 Дидро умер до революции, и, возможно, к счастью: революционеры едва не казнили даже Томаса Пейна[51]. Хотя короля Людовика XVI убили и землю раздали фермерам, Франция не пришла к стабильной демократии.
После 1791 года сменялись диктатура якобинцев, Директория, диктатура Наполеона, возвращение монархии, короткие республики, социалистическая Коммуна, Третья республика и попытка диктатуры Буланже в 1889 году30.
И все же земельная реформа застопорилась. Устремления к справедливости, как и надежды на революцию, не реализовались. Между 1870 и 1914 годом «нормальная политика» проходила под тенью революции.
Это касалось и остальной Европы. Нации стремились к единству, независимости, автономии и безопасности – особенно германские государства, опасавшиеся французского вторжения. Но перемены редко означали перераспределение. Скорее, это были попытки оседлать волны глобализации и технологического прогресса. Однако эти волны разрушали сложившиеся устои. Обострялись этнические и классовые конфликты, особенно когда аристократы говорили на иностранном языке, а отъявленные негодяи заявляли, что способны удовлетворить требования крестьян и рабочих о «мире, земле и хлебе». А там, где не было колониальных правителей, политика часто превращалась в игру без правил. Режимы держались с трудом, а обещания изменений были пустыми.
Тем не менее до Первой мировой войны смена политического устройства в Европе была редкостью. За пределами Балкан единственное крупное событие – провозглашение Португальской республики в 1910 году – прошло почти без жертв.
Многие надежды революционеров не оправдались. В том числе потому, что левые партии, получив место в парламенте, часто предлагали весьма умеренные изменения. Пример – Социалистическая партия Германии. Среди ее требований:
• всеобщее избирательное право;
• тайное голосование, пропорциональное представительство и отказ от джерримендеринга[52];
• избирательные каникулы;
• двухлетний срок полномочий законодательных органов;
• право выдвигать предложения и голосовать на референдумах;
• выборные органы местного самоуправления и судьи;
• требование проводить референдум об объявлении войны;
• международные суды для разрешения международных споров;
• равные права для женщин;
• свобода слова, собраний и вероисповедания;
• запрет тратить государственные средства на религиозные цели;
• бесплатные государственные школы и колледжи;
• бесплатная юридическая помощь;
• бесплатное здравоохранение;
• отмена смертной казни;
• прогрессивные налоги;
• отказ от регрессивных косвенных налогов;
• восьмичасовой рабочий день;
• законы о детском труде;
• страхование от безработицы с участием трудящихся31.
Достаточно безопасно и заурядно, не так ли?
Но в долгосрочной перспективе они стремились не просто к постепенному движению вперед, а к полной перестройке общества и экономики – к настоящей утопии. Так что программные заявления Социалистической партии Германии также включали следующие требования:
• Достижение всеми законными способами создания свободного государства и социалистического общества, устранения «железного закона заработной платы» через ликвидацию системы наемного труда <..>
• Превращение капиталистической частной собственности на средства производства – земля, шахты, сырье, инструменты, машины, транспорт – в общественную собственность. Производство должно стать социалистическим, то есть осуществляться обществом и для общества <..>
• Эмансипация <..> всего человечества <..> Но это может сделать только рабочий класс, потому что остальные классы <..> стремятся сохранить основы существующего порядка.
Эти требования кажутся противоречивыми. Были ли немецкие социалисты революционерами, стремящимися разрушить прогнившую систему, или реформаторами, пытавшимися ее улучшить? Они сами не могли определиться и застряли между этими двумя позициями.
Мы подходим к
