Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг
Впрочем, в конце восемнадцатого века практически никто из влиятельных людей не поддерживал демократию.
А вот что нравилось Мэдисону, так это республика. Система, в которой управляет небольшая группа избранных представителей, отобранных из мудрых, вдумчивых и энергичных граждан. Эти представители должны разделять ценности народа и работать на его благо, но делать это не ради личной выгоды, а бескорыстно, в духе гражданской ответственности.
Мэдисон страстно желал избежать «потрясений и раздоров» демократии. Разработанная им и его коллегами Конституция позволяла штатам сколько угодно ограничивать избирательные права населения, сохраняя при этом «республиканскую форму правления».
Отцам-основателям США[35] пришлось немало потрудиться, чтобы доказать жизнеспособность даже их ограниченной республики. В то время монархии и империи казались более долговечными и совершенными формами правления. В 1787 году Джеймс Мэдисон и Александр Гамильтон утверждали, что, несмотря на печальный исторический опыт республик, современные достижения в управлении позволяют дать им шанс. Но Томас Джефферсон сомневался в искренности Гамильтона, подозревая, что тот втайне поддерживает монархию2. В то время превосходство демократии еще не было очевидным.
Тем не менее с 1776 по 1965 год демократия, по крайней мере в форме избирательного права для мужчин определенного возраста и расы, добилась успехов в Северной Атлантике. Феодальная и монархическая системы правления постепенно отходили на второй план.
До начала двадцатого века право участвовать в политической жизни зачастую зависело от уровня достатка. В прусских провинциальных законодательных органах Германской империи до 1914 года треть представителей избиралась лишь теми, кто платил наибольшие налоги. Французский левоцентристский премьер-министр Франсуа Гизо в 1840-х годах на требования расширить избирательные права ответил: «Хочешь голосовать – стань достаточно богатым». Впрочем, подобный подход не спас монархию. В 1848 году король Луи-Филипп I был вынужден отречься от престола3.
С 1870 по 1914 год демократия становилась компромиссом, который получил всеобщее признание. Такая политическая система позволяла учитывать мнение определенной группы мужчин при формировании правительства, которое в некоторой степени контролировало экономику. Это ограничивало, но не устраняло влияние крупных капиталов – тех, кого Теодор Рузвельт называл «злоумышленниками большого богатства».
Но даже этого было недостаточно, чтобы удовлетворить всех. Поэтому избирательные права постоянно расширялись под давлением различных факторов.
Либералы поддерживали эти расширения в надежде получить голоса новых, более бедных избирателей. Консерваторы, хотя и реже, тоже соглашались на реформы, рассчитывая на поддержку преданных королю и стране рабочих. Они полагали, что предоставление права голоса большему числу людей подкосит либералов, ведь народ запомнит, кто улучшил его жизнь4. Иногда увеличение прав происходило из-за угрозы революции – правительства надеялись, что это разделит воинствующую оппозицию. Так в 1831 году британский премьер-министр граф Чарльз Грей заявлял, что проводит преобразования, чтобы «сохранить систему, а не разрушить»5.
Таким образом, избирательное право постепенно расширялось как в либеральных, так и в консервативных режимах. К 1914 году, по крайней мере в процветающем североатлантическом промышленном ядре мировой экономики, перспективы улучшения всеобщего благосостояния и укрепления демократии казались вполне реальными. Политико-экономическая система работала: рост уровня жизни заставлял элиту мириться с постепенной утратой привилегий, убеждая, что это оправданная плата за получаемые блага. А те, кто находился ниже по социальной лестнице, соглашались терпеть господство высшего класса ради общественного прогресса. Консерваторы и либералы видели достаточно возможностей, каждые – для своей победы, чтобы быть уверенными, что история на их стороне.
Несмотря на прогресс в распространении избирательного права, процесс этот был долгим и неравномерным. Так прошло еще немало времени, прежде чем голосовать смогли женщины.
Франция в 1792 году первой предоставила всеобщее избирательное право мужчинам. Но при Наполеоне это право в принципе исчезло и полноценно вернулось только в 1871 году (за исключением короткого промежутка в 1848–1851 годах). В США белые мужчины получили право голоса в 1830 году. В Европе женщинам первыми предоставили избирательное право финны[36] в 1906 году. В Великобритании избирательное право для мужчин старше 21 года и женщин старше 30 лет ввели в 1918 году, а в 1928 году – для всех взрослых.
Американские суфражистки долго боролись за справедливость и права женщин. В их число входила и моя прабабушка Флоренс Уайман Ричардсон. Она вместе с другими приковала себя к ограде ратуши в столице Миссури, за что, по слухам, ее выгнали с бала дебютанток[37]. В 1920 году была принята Девятнадцатая поправка к Конституции, распространившая право голоса на женщин.
Франция, которая лидировала в этом вопросе в девятнадцатом веке, оказалась в отстающих. Там право голоса женщины получили только после изгнания нацистского коллаборационистского режима Виши в 1944 году.
Еще больше времени потребовалось, чтобы обеспечить права цветного населения, особенно в США.
И иногда эта борьба становилась жестокой. Так в Колфаксе (Луизиана) в 1873 году в столкновениях было убито около ста чернокожих. Гораздо менее драматичным стал соседский скандал с моей прабабушкой Флоренс, когда она в 1920-х годах пригласила чернокожих на ужин.
Только в 1965 году был принят Закон об избирательных правах, предоставивший чернокожим право голоса. Но и после этого оно оставалось непрочным. В начале 1960-х годов ныне покойный председатель Верховного суда Уильям Ренквист участвовал в кампании по запугиванию цветных избирателей6. Даже сегодня, когда я писал этот абзац, в трети штатов для них действуют законы, затрудняющие голосование.
ОТ МЭДИСОНА ДО РЕНКВИСТА демократия всегда вызывала споры и конфликты. Нередко кровопролитные.
События этих столкновений часто пересекаются с экономической историей. Чтобы понять, как именно, вернемся к идеям убежденного сторонника свободного рынка Фридриха Августа фон Хайека и критика рыночного капитализма Карла Поланьи.
По мнению Хайека, спросить, справедливо ли распределение доходов и богатства в рыночной экономике, означало совершить роковую ошибку. «Справедливость» и «честность» подразумевают, что каждый получает то, что заслужил. Однако рынок вознаграждает не за заслуги, а за то, что человек оказался в нужное время в нужном месте. Контроль ресурсов, полезных для производства, – это не вопрос справедливости. Хайек считал, что если начать добиваться «социальной справедливости», то остановиться будет невозможно, «пока весь социум не будет организован <..> во всех существенных отношениях <..> [как] противоположность свободному обществу»7.
Заметьте, это не означает, что морально допустимо наблюдать, как бедные голодают, а больные умирают. Хайек признавал, что общество должно «обеспечивать тех, кому угрожает крайняя нищета или голод по независящим от них обстоятельствам». Хотя бы ради безопасности самых успешных его членов – чтобы защитить их «от актов отчаяния со стороны нуждающихся». Но на этом помощь и контроль рынка должны заканчиваться. Рынок сам по себе – почти утопия или максимально возможное приближение к ней, и вмешательство в него не только бесполезно, но и вредно8.
