Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Варианты с «s» характерны также для французской эпической поэзии, которая с этой точки зрения была предметом двух обзоров (Lozinskij, 1929, р. 71-88, 253-269; Дробинский, 1948, с. 95-117); ограничимся поэтому только несколькими примерами. Одной из типичных форм является Rus(s)ie / Rous(s)ie: Geffr. Gaim., v. 4583 (1130-е гг.; чтения по различным спискам: Russie, Ruissie, хотя издатели предпочли в качестве главного явно испорченное Susie); Ipom., v. 150 («par Russie»: XII в.); Bueve Hant., v. 733 (так называемая первая континентальная редакция), v. 1565 (вторая ред.), v. 1443, 1446, 1472 (третья ред.), причем все редакции относятся к первой четверти XIII в. и везде употреблена форма Rousie / Roussie; и др. В то же время часто встречаются и формы с корневым о: Theb., v. 7316 (середина XII в.: «pres de Rossie», хотя в этом же памятнике находим и «dus de Roussie»: ibid., v. 5641); Guer. sainte, v. 1900, 2776 (Rossie: XIII в.); Octav., v. 33 (Roissie: конец XIII в.); и др. Эти последние Г. Лозинский рассматривает как возникшие под влиянием грекоязычных вариантов типа ῾Ρως, ῾Ρωσία в эпоху крестовых походов (Lozinskij, 1929, р. 267-268), с чем, очевидно, следует согласиться, особенно ввиду наличия таких форм как «de Ros et d’Esclavoz» (в некоторых списках «Песни о Роланде»: Chans. Rol., v. 3225) или «Roux et Perssanz» и т. п. (Folque Cand., app. III, v. 1503-1504, 2195 etc.).
Из сказанного делаем вывод: варианты с «s» доминируют вне немецкоязычного ареала и тех центральноевропейских территорий, которые находились под воздействием немецкой письменной культуры (Чехия, Венгрия); в отличие от последних, s служил здесь естественным субститутом слав. s / др.-русск. с. Геминация была местным явлением и объяснялась желанием избежать озвончения в интервокальной позиции, свойственного романским языкам. В результате влияния романской графики формы с «s» эпизодически встречаются и в немецких текстах, происходящих с территорий активного контакта с романской письменной традицией: ср., например, Russi у кёльнского схоластика первой четверти XIII в. Оливера (Oliv. Hist. Dam., cap. 69, p. 266). О. Прицак считает аллографы с «s(s)» по происхождению специфически рейнско-франкскими, возникшими якобы вследствие того, что «рипуарские территории по Рейну (Трир — Кёльн) не знали второго верхненемецкого передвижения согласных» и потому здесь не могли воспользоваться графемой «z»; в поддержку этой мысли автор почему-то ссылается на Rus(s)i Лиудпранда Кремонского (Pritsak, 1986, р. 55-57; Прицак, 1991, с. 122-123). Это предположение никак нельзя признать убедительным, причем не только потому, что оно совершенно не учитывает четкой территориальной дистрибуции немецкоязычных по происхождению форм с «z»/«(s)c» и романоязычных — с «s», но еще и по той причине, что оно покоится на недоразумениях. Территории, которые историк называет «рипуарско-франкскими», на самом деле принадлежали к разным диалектам — мозельско-франкскому (Трир) и рипуарскому (Кёльн), притом и первый, и второй были захвачены передвижением t→z, что делает рассуждения О. Прицака беспочвенными.
Помимо интернационализации ср.-лат. Ruscia, еще более характерной приметой XII–XIII вв. стало широкое распространение новой формы этнонима «русь» — Rut(h)eni, реже в качестве хоронима Rut(h)enia или эпизодически даже Rut(h)ia. Насколько удается установить, впервые такой вариант выступает в «Аугсбургских анналах» начала XII в. («rex Rutenorum»: Ann. Aug., а. 1089, р. 133), после чего он в течение короткого времени получает хождение в латиноязычной письменности практически всей Европы. Лишь десятилетием позже «Аугсбургских анналов» термин Rutheni уже последовательно проведен в «Хронике» первого польского историографа (впрочем, он был, по всей вероятности, французского происхождения: Щавелева, 1990, с. 33) Анонима Галла (Gall. I, 7, 10, 23, 29; II, 36, 38, 41; III, 4, р. 21-25, 28-29, 48-49, 51, 55, 107, 108-109, 111, 133; Щавелева, 1990, с. 43-48), в которой в качестве названия страны употребляется, однако, традиционный романский вариант Rusia (ibid. I, prooem., 7, 10, 19; II, 1, p. 6, 25, 28, 44, 64; Щавелева, 1990, с. 42, 44-46). Rut(h)eni находим также (помимо случаев, упомянутых ранее) в уже знакомом нам «Перенесении руки св. Стефана» 1140-х гг. («rex Rutenorum»: Ortl. Zwif., addit. 1, p. 124); в трактатах богослова середины XII в. Герхоха из Райхерсберга (монастырь на территории современной Австрии), причем в одном случае термин употреблен как adiectivum: «rex Rutenus» (Gerh. Invest, antichr. I, 17, p. 324; Gerh. Comment, psalm., ps. XLV, p. 493); в сочинениях знаменитого хрониста и историософа середины XII в. фрайзингенского епископа Оттона и его продолжателя Рахевина, где пять раз встречается этноним Rut(h)eni (однажды в дифтонгированной форме Reuteni, о которой выше) и однажды хороним Ruthenia (Ott. Fris. chron. VII, 21, p. 342; Ott. Fris. Gesta I, 26, 33; III, 1, 3, p. 174, 180, 192, 398, 400); в саксонских «Брауншвайгских анналах св. Эгидия» (до 1164 г.) (Ann. Brunsv., а. 1135, р. 13); в чешских памятниках середины—третьей четверти XII в. — «Вишеградском продолжении Козьмы Пражского» (Canon. Wissegr. cont., а. 1260, р. 184) и «Анналах» Винцентия Пражского (Vinc. Prag., а. 1141, 1148, 1149, р. 659, 663, 664) наряду с Rusia и, соответственно, Ruzia как названиями страны; в южнобаварском «Житии зальцбургского архиепископа Конрада» 1170-х гг. («marchia Ruthenorum»: Vita Chunr. Salisb., cap. 18, p. 74); в трактатах 1180-х гг. энциклопедиста Готфрида из Витербо (несмотря на cognomen, писатель был немцем по крови и работал при дворе
