Модернизация vs. война. Человек на Балканах накануне и во время Балканских войн (1912-1913) - Рашид Рашатович Субаев

Окончание Холодной войны и изменение геополитической конфигурации Европы, разделение которой на Западную и Восточную в годы межблокового противостояния имело как военно-политическую, так и идеологическую составляющие, серьезно повлияло на гуманитарный аспект формирующегося общеевропейского пространства. Его частью в начале XXI в. стала и большая часть Балкан, которые в существующей традиции одновременно назывались и Юго-Восточной Европой. Образ Балканского полуострова в качестве одного из важнейших мировых конфликтогенных секторов мировой политики, с одной стороны, и интернационализация термина «балканизация», служащего для характеристики конфликтной этнополитической ситуации в различных регионах мира, с другой стороны, способствовали приданию большого веса проблеме минимизации негативных черт в представлениях о нём, как о вечном «пороховом погребе» в «мягком подбрюшье Европы».

Одним из первых признаков перемен стала диверсификация географической терминологии, получающей все большее распространение как в самих балканских государствах, так и за их пределами, прежде всего, в Европе. Некогда единое географическое понятие «Балканы» («Юго-Восточная Европа») с 90-х г. XX в. постепенно уступает место новым, обозначающим конкретные части региона: «южные», «западные» и даже «восточные» (Молдова) Балканы. Противопоставление Западной Европы, являвшейся на протяжении более 50-летнего периода символом Запада и так называемого Западного блока, и ее юго-восточной части, где, за исключением двух членов «западного сообщества» — Греции и Турции, существовало четыре коммунистических государства (Албания, Болгария, Румыния и Югославия), часть из которых принадлежала Востоку (читай «Восточному блоку»), — становится неприемлемым для посткоммунистических стран с политической точки зрения. Окончание Холодной войны и последовавшие за этим геополитические изменения, обусловили серьезные трансформации значения места и роли отдельных регионов Евразии, и особенно тех из них, которые находились в непосредственной близости от сформировавшегося к началу 90-х г. XX в. геополитического пространства евро-атлантического сообщества. В силу объективных причин Балканы превратились в один из важных геополитических элементов так называемой Большой Европы. Исторически сформировавшийся в мировом дискурсе на протяжении более столетия прежний образ региона как одного из наиболее опасных с конфликтогенной точки зрения оказывал негативное влияние как на политические круги, так и на общественное мнение стран евро-атлантического сообщества. Распад Югославии, сопровождавшийся этнополитическими кризисами и межэтническими гражданскими войнами, а также череда внутриполитических кризисов в посткоммунистических странах региона, при усилении этноцентристских политических настроений в обществе ряда государств лишь усилили отрицательные черты в восприятии внешними силами образа Балканского региона и оценок возможных рисков, исходящего из него в отношении евро-атлантического сообщества. Для посткоммунистических государств полуострова было важным подчеркнуть — при сохранении национальной культурно-исторической идентичности — отказ от негативной части «балканского исторического наследия».

Аналогичная точка зрения на перспективы реформирования балканского геопространства разделялась представителями политических и экспертных кругов большинства европейских стран и США. Обращение к историческому компоненту балканской политической реальности на фоне формулировавшейся в странах региона и за его пределами геоконцепции «Новые Балканы» могло иметь одновременно как положительные, так и отрицательные последствия. Они заключались в том, что противоречия возникали между евро-атлантическим вектором движения государств региона на международной арене и их стремлением сохранить собственно региональную идентичность. В ряде случаев интерпретация роли и места внутренних и внешних факторов балканских конфликтов производилась в форме констатации, но именно отдельные оттенки позволяли определить противоречивость нового проекта, направленного на «дебалканизацию» и «деконфликтизацию» Балкан. Если одни политические деятели и эксперты-аналитики отмечали в 90-е гг. XX в. внутренний потенциал «балканизма», то другие нередко обращались к влиянию внешних сил. Первые из них констатировали: «Войны памяти на Балканах колеблются между трагедией и фарсом. Македонцы и греки спорят по поводу Александра Великого и его звезды (имеется ввиду графический символ. — Ар. У.); сербы, хорваты и босняки, с одной стороны, а, с другой, македонцы и болгары, занимаются разделом своего языка и культуры; болгары, греки и македонцы претендуют на братьев Кирилла и Мефодия — изобретателей кириллической письменности; албанцы, хорваты и словенцы считают себя потомками полумифического народа — иллирийцев… Страдают ли молодые национальные государства, двигаясь по дороге консолидации, комплексом предшественников?»{79}. Вторые, наоборот, ссылались на то, что многие конфликты в регионе не произошли бы, если бы внерегиональные силы не вмешались во многие политические события на полуострове{80}.

В контексте этого спора особое место занимает попытка, предпринятая М. Тодоровой — болгарской исследовательницей, работающей в США. В 1997 г. она опубликовала на английском языке монографию под названием «Воображая Балканы», которая через два года была издана в Болгарии как «Балканы и балканизм»{81}. Концептуальная основа предложенного М. Тодоровой историософского конструкта была в определенной степени похожей на известную среди востоковедов и арабистов идею «ориентализма» (изложенную в знаменитой работе Э. Саида «Ориентализм»), но применительно к балканским условиям.

Попытки, предпринимавшиеся рядом балканских экспертов-политологов и историков, с целью изменить представления о Балканах в качестве имманентно конфликтного региона, демонстрировали широкий набор аргументов исторического, политического, экономического и этно-национального характера с привлечением примеров мировой истории. В наиболее артикулированном виде они были сформулированы как объяснение позиций двух основных историографических направлений, сторонники которых были названы представителями противоположных школ: «рецидивистской» (от англ, recidivist) и «транзитёрской» (от англ, transitionist). Первая из них опиралась на утверждение, что война — это историческая характеристика ситуации на Балканах, а вторая, что это результат социально-экономической, политической неразвитости, и она не является характерной чертой какого-либо конкретного географического региона{82}.

Обращение к событиям Балканских войн 1912–1913 гг. — одной из наиболее конфликтных для региональной этнополитической истории проблеме — имеет в этой связи особое значение, так как после Берлинского конгресса 1878 г. они стали хронологически вторым, а по значимости — равным ему, этапом становления национальной государственности балканских государств. Существовавшая в странах полуострова историографическая традиция изучения и репрезентации участия конкретного государств и/или народа в Балканских войнах отличается крайней степенью абсолютизации категорий вражды, противоборства, а в ряде случаев и чувств «национальной обиды», способствующих усилению настроений «исторического реванша». Императив пацификации и примирения, обусловленный фактом формирования Единой Европы, оказался в явном противоречии с традиционалистской балканской региональной исторической памятью и интерпретацией исторического нарратива в целом{83}. Развивавшийся с начала 80-х гг. XX в. как феномен «исторической политики», обязанный попыткам тогдашнего канцлера ФРГ Г. Коля осуществить в интересах возглавляемой им ХДС/ХСС так называемый «морально-политический поворот» («moralisch-politische Wende»), целью которого было развитие «позитивного патриотизма»{84}, приобрел на посткоммунистическом пространстве собственное содержание, и повлиял на общественно-политический дискурс, который нередко инициировали конкретные политические силы, находившиеся у власти.

Таким образом, как сами подходы к оценке и интерпретации конкретных событий национальной истории, историописанию, так и определение доминирующего «исторического конструкта» стали в новых условиях во многом зависеть, несмотря на установление демократической и плюралистической общественно-политической системы, от формулируемой