В октябре шестьдесят четвертого. Смещение Хрущева - Андрей Николаевич Артизов
Выступлением Рашидова заседание 13 октября завершилось. Наступил поздний вечер. Не все еще выступили, не все продемонстрировали единство с товарищами, выплеснув в лицо поверженному лидеру годами накопленные обиды. Не так давно в июне 1953 года в том же зале члены Политбюро два часа песочили Берию прежде, чем его арестовать. Но теперь, в середине 60-х годов партийные вожди отвыкли от привычных при Сталине ночных посиделок. Кроме того, они уже знали, что необходимое для открытия пленума количество членов ЦК съедется в Москву не раньше чем к полудню 14 октября. Поэтому заседание Президиума ЦК КПСС было решено прервать, продолжив его утром следующего дня.
После заседания партийные руководители не сразу разъехались по домам. Кто-то вернулся в рабочий кабинет, другие сговорились ехать на дачу вместе. В разговорах по дороге можно было еще раз обсудить происходящее, уточнить план действий на следующий день. Наличие консультаций между членами Президиума подтвердил в своих воспоминаниях Ефремов. Сам он перед отъездом домой зашел к Брежневу: «Мы обменялись с ним мнениями о ходе работы Президиума, и я спросил, как он относится к моему выступлению, ведь я только что вернулся из Сибири и в заседании Президиума 12 октября не участвовал. Брежнев ответил: “Все в порядке. Можно было бы тебе сказать более остро насчет Хрущева”»[254].
Хрущев отправился домой на Ленинские горы. Как вы помните, он жил там в особняке вместе с женой и семьями детей. В соседнем особняке проживала семья Микояна. По свидетельству Сергея Никитича, его отец приехал около восьми часов. «Машина его привычно остановилась у самых ворот. Он пошел вдоль забора по дорожке, это был обычный маршрут. Я догнал его. Несколько шагов прошли молча, я ни о чем не спрашивал. Вид у него был расстроенный и очень усталый.
– Все получилось так, как ты говорил, – начал он первым.
– Требуют твоей отставки со всех постов? – спросил я.
– Пока только с какого-нибудь одного, но это ничего не значит. Это только начало… Надо быть ко всему готовым…
Отец замолчал.
– Вопросов не задавай. Устал я, и подумать надо.
Отец свернул к дому. На звук хлопнувшей двери в прихожую вышел Аджубей. В его глазах застыл немой вопрос: что случилось?
Отец молча кивнул ему и стал подниматься на второй этаж к себе в спальню. Он попросил принести туда чай. Никто не решился его беспокоить.
Позвонил Серго. Он появился через несколько минут, но информации у него было еще меньше. Анастас Иванович приехал домой и гуляет с академиком А. А. Арзуманяном. О чем говорят – неизвестно. Серго предложил дождаться отъезда Арзуманяна и поехать вслед за ним, расспросить его дома.
„.Через несколько дней я узнал, что после отъезда отца все члены Президиума договорились к телефону не подходить: вдруг Хрущев начнет их обзванивать и ему удастся склонить кого-нибудь на свою сторону»[255].
Странно, Сергей Никитич, так много внимания уделивший действиям офицеров хрущевской охраны в Пицунде, ни словом не обмолвился о смене охраны в московском особняке. Между тем Семичастный в своей книге и многочисленных интервью уверял, что сменил хрущевскую охрану еще днем, как только началось заседание Президиума ЦК. «Прежде всего отыскал майора, который в это время заменял в Кремле Литовченко, и сказал ему значительно:
– Сейчас я меняю охрану в приемной Никиты Сергеевича, на его квартире и на даче. И ты давай со своей командой – в сторонку. Это решение Президиума ЦК. Ты коммунист, я – тоже. Поэтому давай решение выполнять. О своей дальнейшей работе в органах безопасности не беспокойся.
– Товарищ председатель, – немедленно отреагировал майор. – Я офицер и коммунист. Все понимаю и сделаю так, как вы мне прикажете.
В общем, я принял все меры, чтобы охрана и связь на квартире, на даче, в машине Хрущева были замкнуты на начальника Девятого управления Чекалова и меня.
Новая охрана приступила к своим обязанностям»[256].
По свидетельству заместителя начальника выездной охраны Хрущева Николая Васильева, охрану особняка заменили вечером. «Приехали с 9-го управления сотрудники, во главе с Козеевым, майором, и сказали: “Николай Федорович, есть указание, чтобы ваша охрана вся сдала оружие и чтобы вы сняли посты”. Я им ответил, – рассказывал Васильев, – что посты снимать не могу, так как мне не положено. Это может сделать только начальник 9-го управления. Пусть он снимает. А если с заменой, то я могу сделать».
Надо сказать, что слово свое Семичастный сдержал: репрессий к сотрудникам хрущевской охраны не применили (разве что отправили на пенсию выработавшего предельные сроки службы Литовченко). Более того, Николай Васильев охранял Подгорного, когда тот стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Васильеву запомнилась его неожиданная встреча с четой Хрущевых. Однажды он приехал с охраняемым в поликлинику на улице Грановского и ждал его в фойе: «Вдруг входит Никита Сергеевич с супругой. Я поздоровался, а Хрущев и говорит: “Нина Петровна, смотри, парень-то наш здесь”»[257]. Правда, больше они не виделись.
Заседание Президиума: день второй
Четырнадцатого октября в 10 часов утра члены Президиума ЦК вновь собрались «на уголке». Продолжим реконструкцию заседания, опираясь в основном на два источника: записи Малина и рассказ Ефремова. Заседание началось с речи Полянского.
Согласно записям Малина, Полянский, как и многие выступавшие накануне, начал с линии партии: он разграничил линию, намеченную на трех последних партсъездах, и то, как осуществлял ее Хрущев. Текущее заседание Президиума ЦК оратор назвал историческим.
«Очистив» линию партии, Полянский попытался отмежевать от первого секретаря своих товарищей по Президиуму ЦК. По его утверждению, с новыми порядками, введенными Хрущевым, члены Президиума не мирились и раньше, однако прежде времени отношения не обостряли. Тем более что первый секретарь критики не принимал.
Далее Полянский использовал ударный тезис «доклада Шелепина – Полянского» о «двух Хрущевых» и даже обозначил хронологию трансформации личности первого секретаря. «Другой Хрущев стал. В первую пятилетку вел хорошо себя. В последнее время захотел возвыситься над партией, стал груб»[258].
Вместе с деформацией хрущевской личности менялось и положение в сельском хозяйстве – в первые годы все шло хорошо, но затем наступили «застой и разочарование». Материально-техническая база была ослаблена.
Здесь Полянский отвлекся от проблем сельского хозяйства и заметил: «Сталина поносите до неприличия», а затем вновь вернулся к неудовлетворительной ситуации в деревне. Ее он, видимо, охарактеризовал как мрачную. При этом он отошел от сюжетов «доклада Шелепина – Полянского»
