В октябре шестьдесят четвертого. Смещение Хрущева - Андрей Николаевич Артизов
Брежнев при разговоре со мной передал мне привет от Полянского и Устинова, при этом еще раз сказал, что все идет хорошо. Для меня это было больше, чем понятно. Сообщил, что был разговор с А. А. Гречко по поводу “роли” армии во всех “мероприятиях по делу” – он воспринял все с большим испугом и, по существу, ушел от прямого ответа. Р. Малиновский заявил определенно, что армия в решении внутриполитических вопросов участия принимать не будет»[192].
Обратите внимание на датировку разговора. По Шелесту и Брежневу, выходит, что армейское руководство, Малиновский и его первый заместитель Гречко, были в курсе «дела» самое позднее в первых числах октября, ведь министр обороны только 9-го числа вернулся в Москву. По Шелепину, это было 10 октября. Помните, как он, уточняя слова Семичастного, заявил, что это была последняя беседа c Малиновским? В более поздних интервью и в книге воспоминаний Семичастный стал придерживаться этой даты: «Брежнев уехал в ГДР и вернулся лишь после того, как 10 октября свое согласие дал Малиновский»[193].
Для того чтобы позиция министра обороны стала понятнее, процитируем доклад, подготовленный группой Шелепина – Полянского. Вот что в нем говорилось об отношении Хрущева к армии и военачальникам. «Армию он, по существу, третирует, с нашими прославленными военачальниками не считается. Он возомнил себя военным теоретиком и выдвинул ряд идей, которые военными не поддерживаются. Он без всяких оснований отправил в отставку тт. Конева, Соколовского, а по существу также в отставку – Москаленко, Захарова, Чуйкова и некоторых других. Что касается министра обороны т. Малиновского, по его адресу в последнее время то и дело сыплются ругань и оскорбления. Министр будто бы и бездельник и ничего не знает, ни во что не вникает, его надо освободить и т. п. Правда, это произносится не в глаза, а заочно. Для “баланса” же в присутствии министра ему преподносятся комплименты»[194].
Шестого октября, во вторник, в посольстве ГДР состоялся прием. От советского руководства присутствовали Косыгин, Подгорный, Гришин, председатель Центральной ревизионной комиссии ЦК Н. А. Муравьева, член Президиума Верховного Совета Буденный, секретарь Президиума Верховного Совета Георгадзе и другие официальные лица. С речью выступил Косыгин.
В Берлине в этот день на торжественном заседании выступил Брежнев. Он огласил приветствие ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета и Совета Министров СССР за подписью Хрущева и Микояна. В пространной речи Брежнев процитировал Хрущева лишь один раз.
На следующий день, 7 октября, в Берлине был устроен большой прием. Ответный прием состоялся в советском посольстве 8 октября. Неожиданное свидетельство о поведении Брежнева в те дни оставила знаменитая оперная певица Галина Вишневская, гастролировавшая тогда с мужем в ГДР и жившая в советском посольстве. «Вечером 8 или 9 октября 1964 года в посольстве был обед, не в парадной, а в небольшой комнате и для очень узкого круга – кроме Брежнева, Абрасимова, Славы и меня, еще, пожалуй, человек шесть. Весь вечер я сидела рядом с ним, и он, как любезный кавалер, всячески старался развлечь меня, да и вообще был, что называется, в ударе. Хорошо одетый, черноволосый нестарый мужчина – ему было тогда 57 лет, – энергичный и очень общительный, компанейский. Щеголял знанием стихов, особенно Есенина.
Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя! Иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне…
Прочитал его за весь вечер несколько раз – должно быть, очень любимое. Пил он не много, рассказывал анекдоты и даже стал петь смешные частушки, прищелкивая пятками, руками изображая балалайку, цокал языком и на вятском наречии пел довольно приятным голосом. И это не были плоские потуги, нет, это было артистично и талантливо. Кто-то из присутствовавших провозгласил тост:
– Леонид Ильич, за вас!
– Нет, что там за меня пить, мы выпьем за артистов. Что такое политики, сегодня мы есть, а завтра нас нет. Искусство же – вечно. Выпьем за артистов!» [195]
Впрочем, известно, что артистические таланты Брежнева произвели совсем иное впечатление на другую солистку Большого театра – Майю Плисецкую. Она вспоминала: «После очередного “Лебединого озера” для короля Лаоса – прием. Щедрин в престольном граде Киеве с концертами. Я прихожу одна.
Теперь властители наши вновь полны ко мне благосклонности и внимания. Не убежала балерина, вернулась – значит наша…
Бесшабашно настроенный Брежнев, кокетничая ямочками на щеках и поигрывая смоляными бровями, предлагает подвезти меня до дому. Флиртует вождь. Придется ехать. А то затаит вождь обиду. Нам с Брежневым и взаправду по пути: на Кутузовский.
Брежнев теперь второй человек в советском государстве – он Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Машина вождю положена бронированная. Черная, вместительная, как катафалк. Следом поспешает другая. С охраною.
Леонид Ильич заглотал по случаю советско-лаосской дружбы “на вечные времена” хорошее количество спиртного. Зычным голосом читает мне стихи Есенина:
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Я не буду больше молодым.
Всхлипывает. Наш вождь очень сентиментален. Еще один охранник, сидящий рядом с шофером, обернувшись, сочувственно кивает мне: во, мол, какой образованный у нас в стране вождь пошел.
Почитав Есенина, Брежнев затягивает песню – вождь тоже и меломан. С присвистом льется “Шумит и стонет Днипр широкий.” А сам – по-медвежьи – цапает меня рукой за колено.
Отодвигаюсь в угол и – приходится к месту – беспокойно вскрикиваю:
– Леонид Ильич, ой, здесь нет левого поворота! Водитель!..
– Мне, Майя Михайловна, можно, – самодовольно крякает любитель поэзии.
Движение останавливается. Постовой берет под козырек. И два черных лимузина на красный свет проскакивают перекресток. Взвизгнув шинами, сворачивают влево…»[196]
Восьмого октября Шелест, как вы помните, звонил Хрущеву в Пицунду, после чего связался с Брежневым. В мемуарах он ошибочно указал, что звонил в Москву. «Я позвонил в Москву Брежневу, проинформировал его об окончательных результатах переговоров с членами, кандидатами и членами ревизионной комиссии ЦК КПСС, вкратце изложил высказанное ими мнение. Сказал также о том, что я звонил в Пицунду Н. С. Хрущеву, докладывал ему о ходе дел в республике. Ничего особого со стороны Н. С. не заметил. Разговор он вел спокойно, интересовался, сколько Украина сдала хлеба, я ответил, что уже сдано 720 млн пудов. В разговоре с Брежневым я заметил какую-то неуверенность в его высказывании по “делу”, и меня
