В октябре шестьдесят четвертого. Смещение Хрущева - Андрей Николаевич Артизов
Тост, произнесенный Л. И. Брежневым на приеме в советском посольстве в Берлине. 8 октября 1964 г.
Подгорный 8 октября вел очередное заседание Президиума ЦК. В повестке дня значилось: «О мероприятиях в связи с созывом Редакционной комиссии коммунистических и рабочих партий». Намереваясь противодействовать руководству КПК единым фронтом, советские вожди планировали созвать очередное международное совещание компартий. В обсуждении вопроса приняли участие Суслов, Пономарев, Косыгин и сам председательствующий. Кроме них, на заседании присутствовали члены Президиума Воронов и Шверник, кандидат в члены Президиума Гришин и секретарь ЦК Поляков.
Встревоженный неуверенностью Брежнева Шелест начал названивать Подгорному. «Я знал, – вспоминал Петр Ефимович, – что Подгорный занимает более определенную и решительную позицию. Подгорный меня несколько успокоил, сообщив мне, что: “Все идет нормально, правда, под нажимом, потому что Леня расхолодился. Но отступлений нет, Полянский и Шелепин активно “работают” с другими республиками и членами ЦК по Российской Федерации, уже собран материал для доклада на Пленуме ЦК.
B. П. Мжаванадзе по нашему поручению проводит определенную работу с Мазуровым – он тогда был первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии и занимал отрицательно-выжидательную позицию. Пришлось с ним вести разговор второй раз и уже на более “откровенной основе”»[198].
Подгорный вскоре после заседания Президиума ЦК, где он председательствовал, отбыл в Молдавию. Он должен был вручить республике орден в связи с 40-летием ее образования и создания Молдавской компартии.
В «Правде» (заговорщикам было прекрасно известно, что ее по традиции просматривал ежедневно если не сам первый секретарь, то его помощники) были опубликованы речи, прозвучавшие из уст главных заговорщиков в Берлине и Кишиневе. Оба произнесли обязательные слова об успехах советской экономики, цитировали первого секретаря (Подгорный даже передавал от него поздравления молдаванам). Все это разительно контрастировало с теми обвинениями, которые позднее прозвучат в адрес Хрущева на заседании Президиума и Пленуме ЦК. Тем не менее без цитат первого лица советского государства не обходился ни один официальный доклад.
Колоритную зарисовку о том, как вставлялись и вымарывались из официальных текстов хрущевские цитаты, приводит в своих воспоминаниях Бовин. «Лето 1964 года. Приближалось столетие Первого интернационала. Международная конференция будет в Берлине. Докладчиком от КПСС утвердили Андропова. А раз есть докладчик, нужен доклад. Жребий падает на меня. Срок – месяц…
С Интернационалом я справился в положенный срок. Андропов проект принял. Показал Суслову и Пономареву. Кряхтя, учел их замечания.
Отправились в Берлин. В делегацию входил академик П. Н. Поспелов. Справились и с его замечаниями. Где-то после Варшавы Андропов спохватился: надо бы Хрущева процитировать. Поспелов – двумя руками. Я промолчал.
Первым на конференции должен выступать Вальтер Ульбрихт, за ним – Андропов. Сижу рядом с Поспеловым в зале. Вдруг получаю записку: “Где цитата?!” Поднимаю голову, вижу физиономию Андропова и понимаю, что цитата должна быть. Прошу товарища из посольства срочно привезти мне пару томов Хрущева. Привозят. Нахожу на выбор две подходящие цитаты, вживляю их в текст и передаю Андропову в президиум.
Вечером получаю заслуженный втык.
Однако история с цитатой продолжалась. Доклад Андропова должен был печататься в “Коммунисте”. Я получаю сверку с цитатой, а Хрущев уже в отставке. Конечно, надо было потребовать новую сверку, без Хрущева. Но мелочность взяла верх, и я дал Андропову то, что он говорил. Так сказать, фига в кармане. Андропов полистал сверку, взял карандаш и вычеркнул цитату. Посмотрел на меня:
– Небось умником себя считаешь?
Мне стало стыдно»[199].
Вернемся, однако, к Шелесту в Киев. В конце первой декады октября он вновь пришел в беспокойство. «Мне снова пришлось вести разговор с Брежневым и Подгорным, ибо уже до меня самого начали доходить слухи о том, что в Москве якобы существует группа, настроенная против Н. С. Хрущева. Это было признаком “утечки информации” и наших разговоров и замыслов – все это было опасно и чревато большими неприятностями»[200].
Что же касается заговорщиков «второго эшелона», то они также продолжали активно готовиться к предстоящему отрешению Хрущева от власти. Так, Егорычев позднее вспоминал: «Разумеется, пленум надо было готовить, а это дело непростое, в известной мере опасное. Однако большинство членов ЦК были внутренне готовы к такому обсуждению, в чем я лично убедился, когда беседовал накануне пленума с членами ЦК Келдышем, Елютиным, Кожевниковым, Костоусовым и некоторыми другими»[201]. К пленуму основательно готовился и сам Егорычев: он составил тезисы выступления. По его утверждению, 14 октября он взял их с собой на заседание в Кремль.
Еще один брежневский соратник Устинов вовлек в «дело» двух членов ЦК в ранге министров: своего заместителя Тарасова и председателя Комиссии по вопросам СЭВ Новикова. Новиков вспоминал, что как-то вечером Устинов пригласил его к себе, их кабинеты были рядом – в одном кремлевском коридоре. «У него сидел Александр Михайлович Тарасов, его заместитель по ВСНХ (в правительстве Косыгина он станет министром автомобильной промышленности). С места в карьер пошел разговор о предстоящем, причем не в ноябре, как намечалось, а на днях, Пленуме ЦК. Меня попросили подготовить два выступления, разоблачающие безобразия, “вытворяемые Хрущевым”, одно – Устинову, другое для себя.
– Хрущева снимают? – спросил я. Устинов подтвердил.
– Какая позиция военных и КГБ? – уточнил я расклад сил.
– Все в порядке, они с нами, – получил я ответ.
Я согласился. Читатели могут по-разному меня судить, но так было.
В течение трех дней мы с Тарасовым все подготовили. Устинов внес поправки, теперь оставалось ждать приезда Хрущева»[202].
Новиков датирует разговор в кабинете Устинова сентябрем, однако дату не называет. Скорее всего, это было в последний день месяца. В пользу такой датировки свидетельствуют следующие обстоятельства.
Новиков упоминает о сроках предстоящего Пленума ЦК: «…не в ноябре, как намечалось, а на днях». Тексты выступлений готовили, по его словам, три дня. За это время Хрущев улетел на отдых. Устинов же, как известно, вернулся из Хельсинки 7 октября. Только тогда он мог внести правку в подготовленные Новиковым и Тарасовым выступления. Если датировать разговор Новикова с Устиновым более ранними сроками, то последняя фраза Новикова о внесении Устиновым поправок и ожидании приезда Хрущева лишается смысла.
Отметим верхушечный характер заговора и последовавшего переворота. Об этом вспоминали ответственные работники аппарата ЦК КПСС. «Еще в августе – сентябре, – писал А. Н. Яковлев, в то время заведующий сектором отдела пропаганды ЦК КПСС, – по аппарату поползли слухи о том, что Хрущев собирается обновить Политбюро, ввести в него новых людей. Но одновременно говорили и
