До последней строки - Юлия Обрывина

меня послал Колин Абацо — его врач, — сбиваясь, кричит он.

Его состояние ясно говорит о том, что случилось нечто ужасное, а дальнейшие слова погружают меня в леденящий ужас.

— Ваш супруг в больнице.

— Как? — спрашиваю я, теряя опору под ногами.

— Мы были на встрече, и после подписания контракта у Энцо началось внутреннее кровотечение, — вскрикивает он, подхватив меня.

— Боже, я должна быть с ним! — говорю я и выбегаю из дома, позабыв надеть туфли, но водитель оказывается очень чутким и, взяв их, открывает передо мной дверь автомобиля.

— Меня попросили привезти вас, чтобы подписать какие-то бумаги, — продолжает он, сев за руль.

— Какие бумаги? — спрашиваю я, схватив его за руку.

— Не знаю, я не разбираюсь в этом, сеньора.

Самюэль говорит про бумаги, и в голове сразу возникает стопка документов, которые положено подписать жене умершего, чтобы осознать тяжесть бремени, свалившееся на ее плечи.

Нет! Я не верю в это! Эван должен жить…

— Он жив? — тихо спрашиваю я, смотря в окно. — Скажите правду.

— Когда я уезжал, Энцо был в реанимации. Но большего я не знаю, простите. Вскоре мы приедем в больницу, это недалеко отсюда, и вы сами все узнаете у сеньора Абацо.

Главное, не услышать самого страшного, потому что в этом случае я не знаю, как смогу жить дальше.

Весь путь проходит в сплошном тумане. Мимо проплывают узкие улицы и запахом свежей краски напоминают о том, что на острове началась другая жизнь. Улыбки костианцев сопровождают наш автомобиль повсюду, но я больше не вижу всеобщего праздника, потому что для меня он грозит превратиться в траурную процессию, если Эван не выдержит нового испытания.

Очертания больницы появляются перед нами, как только машина делает резкий поворот и въезжает в высокие железные ворота. Среди глухого забора они выглядят как вход в потусторонний мир, ведь вокруг нет ничего живого. Обугленные стволы деревьев возвышаются над выжженной травой, редкие кусты скорее похожи на перекати-поле, а несколько зеленых пальм у входа в большое серое здание создают впечатление, что их посадили недавно, чтобы хоть как-то скрасить этот безрадостный вид.

— Что здесь произошло? — спрашиваю я, рассматривая разбитые ступени, которые наспех латают несколько мужчин.

— Пару дней назад на больницу напали бандиты. Они хотели сделать из нее крепость, забросали территорию зажигательными смесями, но, к счастью, не сумели прорваться внутрь.

— А если это повторится? — дрожащим голосом спрашиваю я.

— Маловероятно, сеньора. Это были остатки сторонников Хосе. Сейчас они либо мертвы, либо сидят в тюрьме, — уверяет Самюэль. — Здесь хорошие специалисты. Ксавьеро годами собирал их и помогал с ремонтом здания из личных средств. К тому же он позвал еще несколько врачей с материка и из Европы. Не беспокойтесь.

— Если бы я могла, — протягиваю и выбегаю из машины, как только водитель останавливает ее у крыльца.

Внутри все выглядит не так мрачно, как снаружи: аккуратно выкрашенные бежевые стены, ровный потолок и чистая плитка на полу на миг возвращают меня в Глейнвил, где больницы выглядят примерно так же. Этот вид вселяет надежду, что здесь и правда могут помочь Эвану, и мы не потеряем время, оставляя его на острове.

В холле нас встречает двое мужчин. Первый невысокий человек в белом халате представляется главврачом — Колином Абацо, а тот, что рядом, в классическом костюме, — юристом Джорджом Ферентини.

— Прошу в мой кабинет, сеньора, — сдержанно говорит Колин, указывая на дверь в конце коридора. — Там нам будет удобнее говорить с вами.

Джордж кивает мне и отпускает Самюэля, а я обреченно иду следом, но когда вхожу в кабинет, не могу сдержать эмоций и кричу навзрыд:

— Доктор, скажите, что с Эв… Энцо? Он будет жить?

— Все очень сложно, сеньора, — протягивает врач, сев за стол.

— Что значит сложно? Объясните, наконец! — снова вскрикиваю я, присев на край стула.

— Позавчера ваш супруг просил нас об отсрочке в сутки, и теперь я понимаю зачем. Сеньор Идальго хотел жениться и обеспечить вам безбедную жизнь, прежде чем рисковать собой на новой операции.

— Рисковать жизнью? Он знал? — вжавшись в стул, спрашиваю я и бегло осматриваю лица мужчин.

Они явно обеспокоены тем, что происходит, но безуспешно пытаются скрыть это.

— Давайте по порядку. У вашего супруга серьезная рана, и мы не знаем, как он выжил и как эти сутки двигался.

— Как это? — шепчу я, смотря на врача. — Вы же прописали ему таблетки… и обезболивающее?

— Вы не понимаете, сеньора, — осторожно говорит врач, постоянно потирая руки от напряжения. — С такими повреждениями люди умирают от болевого шока за несколько часов. Это статистика. По всем параметрам он должен был умереть.

— Но Энцо выжил, так? — вмешиваюсь я, не желая ничего слышать о смерти.

— Верно. И это самое непонятное и удивительное событие в моей практике, — соглашается Колин. — Я был с ним, когда у него началась агония, и мы готовились к худшему, но под утро он начал кричать, что должен спасти кого-то и ему нельзя умирать. Теперь я понимаю, что сеньор Идальго имел в виду вас. А после он окончательно пришел в себя и поднялся, будто ничего не произошло.

— Это возможно? — с сомнением спрашиваю я, отчего-то снова вспомнив свой злосчастный роман.

— Это чудо, — вмешивается Джордж. — Настоящее чудо…

— Это так, — вторит врач. — Науке неизвестны случаи, когда человек так быстро восстанавливался после серьезной травмы и мог полноценно жить. Однако даже ему требовалась повторная операция. Судя по снимкам, у сеньора Идальго в любой момент могло начаться кровотечение. Он знал об этом, но был непреклонен. Теперь он в реанимации. Мы погрузили его в искусственную кому. После потери такого количества крови организму нужно восстановление.

— Но вы вылечите его? — с надеждой спрашиваю я, вновь рассматривая лица мужчин, чтобы узнать правду.

— Со своей стороны мы сделали все возможное, но состояние вашего супруга по-прежнему тяжелое. У нас нет гарантий, что он переживет эту ночь, — с сожалением произносит Колин. — Поэтому здесь синьор Ферентини.

— Энцо требовал, чтобы вы подписали это, — подхватывает юрист и складывает передо мной несколько папок. — Здесь все, чем он владеет: все активы и счета. Вы должны принять их, как и дом, который он попросил меня выкупить перед тем, как отправиться на хирургический стол. Это его последняя воля.

— Последняя? — дрожащим голосом переспрашиваю я и вскакиваю, обронив папки на пол. — Она не последняя! Не последняя! Нет! Пустите меня к нему, сейчас же!

— Сеньора, это невозможно, — говорит врач и берет меня за руки, чтобы успокоить. — Сейчас он слаб, нужно подождать. Я могу лишь показать его вам через окно, если хотите.