Клеймо бандита - Любовь Попова

Теперь ее крик приглушен, а сам я начинаю совсем не по-человечески стонать.

Сонька кусает мои губы, а я в отместку пальцы второй руки толкаю во влагалище. Трахаю. Имею. С двух сторон под вой и проклятия, пока, вдруг не чувствуя, что меня пытаются вытолкнуть с двух сторон. Сонька кончает пронзительно и ярко, громко, до звона в ушах, а я следом в пропасть падаю, чувствую, как ее тело соки из меня вытягивает.

Поднимаюсь, хочу ее в душ отнести, но она головой качает. Первая вспоминает.

— Нельзя в душ.

— Блять, тогда тебе лучше не смотреть на себя в зеркало, — хотя она даже сейчас идеальная. На ней следы меня, клеймо нестираемое и лучше быть не может.

— А ты просто скажи, что я красивая, и я не буду смотреть.

— Красивая это слишком пошло.

— А какая я тогда?

— Охуительная, Сонь, — вытираю с ее лица слюну и кровоподтеки, целую искусанные губы. Член снова дает о себе знать. — Я только хер помою и вернусь.

— Ладно, — лежит она звездой и глаза закрывает. Но быстро член ополаскиваю и возвращаюсь. Бужу ее почти сразу, долго живот глажу. — Ты просто человек — парадокс. В тебе невероятным образом сочетается грубость и нежность, жестокость и альтруизм.

— Это в тебе очки розовые говорят.

— Неееет. С тобой у меня их никогда не было, — она сама перекатывается и по животу волосами скользит. У меня дыхание перехватывает. Это я тоже буду вспоминать, как соски целовала, как дорожку языком чертила к самому лобку, как член теще мягкий в рот брала. А уж ее губы моментально делали его твердым и опасным. Она тут же взяла его целиком, а я тут же стянул ей шею пальцами, пока задыхаться не начала.

Когда мы закончили она действительно выглядела так, словно вышла из боевых действий, а я прижимал ее измученное тело к себе и давал указания.

Она головой мотает, но я требую следовать им беспрекословно. Запомнить, что не стоит не бояться, когда буду обзывать ее на суде. Не бояться, когда скажут, что умер. Не бояться, если умру на самом деле.

— Ты идиот! Не говори так!

— Всегда может что — то пойти не по плану. Я должен быть уверен, что у тебя все будет хорошо.

— Значит никто не будет знать?

— Никто не должен будет знать. Готовься с жалости с одной стороны и к ненависти с другой. Матвей точно тебя возненавидит, будет пытаться сделать плохо, но Зотов тебя защитит.

— Почему?

— У него комплекс, всех баб защищать.

— Ну это у вас общее.

— Не преувеличивай. И слушай меня. Думай о ребенке. Поняла?

Она кивает, слезы льет, за меня цепляется.

— Захар, — тормозит она меня, пальцы переплетает, губами, израненными тянется. — Ты кого хочешь, мальчика или девочку.

— Вот уж о чем думал в последнюю очередь. Все, Сонь. Звони, давай, я ушел.

— Сначала Эле?

— Да, сначала ей. Потом больница. Зотов. Все записи в сейфе. Их забери сейчас.

Я оставляю ее одну, а сама спускаюсь по черной лестнице, сажусь в тачку и уезжаю в свою деревню, где меня и должны будут случайно найти менты.

Глава 53

Пришел он. Три месяца! Даже четыре спокойно сидел в своей камере, пока я все глаза выплакала. Так страшно было, что не вернется. Так страшно, что на суде видела в последний раз!

— Сволочь, — удар кулаком по груди. Как же я скучала! Как изводила себя, что ничего не получится. Особенно страшно было, когда он в роль входил и кричал, что ненавидит. На дознании. На очной ставке. На суде. Сволочь.

— Принимается.

— Скотина! — новый удар уже по щеке. Хочется ему больно сделать, как мне сделал. Этот его план, чистое безумие.

— Верю.

— Придурок! — вторая щека, а ладонь уже болит.

— Еще?

— Ненавижу, — поднимаю колено, но он его блокирует. Ну конечно, член ему ценнее лица.

— А вот это не надо, он и так у меня от переизбытка спермы взорваться готов.

Смех с рыданием рвется из груди, и я наконец могу спокойно кинуться ему на шею, прижаться к любимому телу и просто вдыхать его запах.

— Расскажешь мне все?

— Ты, помнится, просила держаться от всего этого подальше.

— А твои партнеры?

— Греют мне местечко в аду. Устроил заварушку, на одного бедолагу надел свою форму.

Лучше не думать о том, что он кого — то убил, чтобы вырваться. Не думать. Не думать. Он здесь, он рядом. Остальное неважно.

— Дурак ты. — Целую его гладко выбритое лицо, провожу пальцами по лысой голове. Так странно видеть его таким. Непривычно, хотя ему и идет. — На уголовника похож.

— Скорее на призывника. Но так проще. Все отрастет, если тебя заросли возбуждают.

— А мне без разницы. Я тебя любым люблю. Захар, я так скучала, — снова целую его лицо, губы, веки, все, куда могу дотянуться.

А Захар обнимает мою когда — то талию, отвечает. Подхватывает на руки и несет в кровать. Долго — долго гладит круглый живот. Гладит до тех пор, пока его рука не замирает в том месте, где малышка толкнулась.

— Охуеть. Как в «чужом».

— Ну ты че! Какой чужой!

— Да кино это!

— Да знаю я! И все равно. Неужели ничего не чувствуешь?

— О таком не принято говорить уголовникам, — усмехается он, но целует место, где был толчок, а мне плакать охота. Впрочем, я не сдерживаюсь, реву белугой. Но Захар быстро меняет мое настроение, по губам губами сухими скользит, языком слезы слизывает. А у меня мурашки, а самое главное между ног уже потоп.

А Захар словно знает все, пробирается рукой, по складкам скользит и даже на волосы внимание не обращает. Стыдно, но зачем мне депиляция, как я это объясню.

— Прости.

— У меня там тоже все заросло. Хочешь посмотреть.

— А хочу. — колобком перекатываюсь на корточки и штаны его спортивные снимаю. Мне конечно чуть по лбу членом не прилетает, и я хохочу. Блин, бедный, такое ощущение, что его веревками перетянули. Я чуть касаюсь его пальцами, а Захар тут же дергается и выгибается, стискивая зубы.

— А мастурбировать было нельзя?

— В тюрьме лучше делать вид, что ты евнух. — шипит он, пока я кончиками пальцев плоть окаменевшую глажу, перехожу на мягкую налившуюся кровью головку. Черт, даже не думала, что буду по члену так скучать. Больная.

— Сонь, сейчас взорвется, — хрипит Захар, а я накрываю ртом головку, чувствуя, как она пульсирует, а затем лава в рот мне стреляет. Так много, что я еле глотать успеваю.