Уитни Гаскелл - Скоро тридцать

– Элли! Марк! Я так рада вас видеть! – радостно воскликнула миссис Паркер, прижимаясь ярко накрашенными губами к моей щеке. Когда она переключила внимание на Марка, я украдкой попыталась стереть алый отпечаток.

– Да-да, Марк, твоя мама рассказала мне, что ты разошелся с женой. Это просто ужасно. Знаешь, здесь моя племянница, Аннабель, и я хочу тебя с ней познакомить, – доверительно сообщила миссис Паркер, кивая в сторону толстой и неповоротливой девицы, которая с кем-то спорила на кухне. Марк сдавленно хрюкнул и попятился, но миссис Паркер решительно схватила его за руку и потащила по коридору. – Только не забивай мне голову всей этой ерундой насчет того, что тебе еще рано завязывать новые знакомства с женщинами. Как я уже сказала твоей матери, единственный способ исцелить разбитое сердце – снова сесть в седло, – весело щебетала она.

Лишившись единственного боевого товарища, я поняла, что рискую подвергнуться внезапной атаке очередного «любопытного носа», и сделала попытку прошмыгнуть к бару. Как обычно, бар устроили в гостиной, а за стойкой я увидела недоразумение господнее в лице сына Паркеров. Эрни Паркер, который все еще ходил с зубным фиксатором и до сих пор не избавился от юношеских прыщей (хотя ему уже перевалило за тридцать), на тот момент, к счастью, уже был женат, а потому я могла спокойно пропустить стаканчик, без того чтобы нарваться на ухаживания. (Правда, когда я училась в старших классах, моя мать пробовала нас свести; Эрни тогда никак не мог найти девушку, которая по доброй воле согласилась бы пойти с ним на выпускной бал.) Однако путь к вожделенному бару мне вдруг перегородила огромная туша, одетая в свитер с вышитыми на нем маленькими Санта-Клаусами и сахарными палочками.

– Элли Уинтерс! – гаркнула миссис Санта-Клаус. – Давненько я тебя не видела! Твоя мама сказала, что ты помолвлена.

Я вытаращила глаза на эту крупногабаритную особу, силясь вспомнить ее имя, но на память ничего не приходило.

– Помолвлена? – тупо переспросила я, недоумевая, откуда у матери взялись такие сведения.

– Ах, Глэдис, я говорила, что тот молодой человек умолял Элли стать его женой, но она уперлась насмерть, – изящно вмешалась мать.

– О-о, какая жалость. Моя Софи только что вышла за муж, и я хотела предложить тебе ее свадебное платье, – самодовольно пробухала Глэдис.

Ага! Я вспомнила. Софи Метцгер училась на класс старше меня. Тогда у нее были слоновые бедра и копна ярко-рыжих, туго закрученных кудряшек «а-ля сиротка Энни». Боже, эта женщина вообразила, что мне подойдет платье Софи! Неужели я незаметно для себя набрала тридцать фунтов?

– Нет, Элли слишком занята карьерой, чтобы мечтать о замужестве. Она ведь у нас преуспевающий столичный адвокат. А чем сейчас занимается Софи? Кажется, она стюардесса? – сладким тоном поинтересовалась мать, поднеся к губам бокал виски с содовой. Судя по ее слегка заплетающемуся языку, порция была не первой.

– Софи – менеджер в багажном отделении аэропорта, – обиженно сказала Глэдис. – В следующем месяце ее ждет повышение.

– Чудесно, – проворковала мать, спрятав усмешку за ободком бокала.

– Ну-с, твой отец рассказал мне о крупном деле, которое ты возглавляешь, – загремел у меня над ухом мужской бас. Это был доктор Берри, дантист, живший по соседству с нами. Когда я была подростком, он приговорил меня к двум годам ношения зубных скобок, таких же здоровенных и блестящих, как передняя решетка новенького «мерседеса».

– Все верно. У руководства фирмы серьезные планы в отношении Элли. Конечно, мне бы по душе больше пришлось, если бы она поскорей вернулась домой и заняла кресло судьи, – вставил подошедший отец. На нем, как всегда, был его любимый серый костюм-тройка, к которому он сегодня надел ярко-зеленый галстук с искрой, более праздничный по сравнению со сдержанной расцветкой его повседневных галстуков в полосочку.

– В самом деле? Элли, ты, наверное, скоро войдешь в число компаньонов фирмы? – спросила Мэрион Чарльз, сухая как вобла. Мать уверяла, что у Мэрион анорексия.

– Да, ждать уже недолго, правда, Элли? – с гордостью проговорил отец.

Они все болтали и болтали, и вдруг я ощутила, что старики взяли меня в кольцо. Куда бы я ни посмотрела, они повсюду перегородили пути к отступлению, рассматривая меня, точно зверюшку в зоопарке. Все они уже изрядно нагрузились спиртным, и одежду большинства из них украшала рождественская символика – маленькая гирлянда, рожки северного оленя и тому подобное. В отчаянии я принялась вертеть головой в поисках Марка и наконец увидела его у дверей на кухню: его приперла к стенке толстуха Аннабель в красных леггинсах и с дурацкими заколочками в жидких волосах мышиного цвета. Марк бросил в мою сторону взгляд загнанного зверя, и я поняла, что он-то уж точно меня не вызволит.

– Расскажи, Элли, расскажи об иске, – подталкивала меня в бок мать.

– Это крупный судебный процесс по групповому иску, а Элли выступает ведущим адвокатом истца, – хвастался отец.

– Никто не назначал меня ведущим адвокатом, – пробормотала я. – Главный по этому делу – Даффи.

– Ну, его имя просто значится в бумагах, а ведение дела поручено тебе, – поправил отец.

Я едва дышала. Гостиная все уменьшалась в размерах, и от толпившегося народа в ней стало жарко и душно. Мне казалось, что взгляды всех гостей обращены в мою сторону, что они только и ждут рассказов о моей блестящей карьере. У меня начала кружиться голова, а кожа покрылась холодным потом. Я беспомощно посмотрела на Эрни в надежде, что он даст мне что-нибудь выпить – что угодно, – но он рассматривал этикетки на бутылках с ликером и не внял моим мысленным мольбам.

– Элли?

– Элли…

– Скажи, Элли…

Я знала, что вокруг собралось не более шести – восьми человек, включая моих родителей, но у меня было такое чувство, точно я окружена многотысячной толпой, что все они жадно смотрят на меня, ловят каждое мое слово, чего-то от меня ждут…

– Я больше не занимаюсь этим иском, – глухо проговорила я.

Я надеялась, что после этой фразы толпа, словно по волшебству, рассеется, но кольцо слушателей лишь плот нее сжалось. Ко мне тянулись чьи-то руки, рты изумленно раскрывались, вопросы пузырились на пересохших губах – накрашенных женских и бледных мужских. Со всех сторон слышалось: «Что-что? Что она сказала?» Отец уже насупил брови, а мать взирала на меня с той досадой, с какой смотрят на циркового пуделя, когда он отказывается танцевать ча-ча-ча по команде дрессировщика. Именно этот взгляд и стал для меня последней каплей.

– Я БОЛЬШЕ НЕ ЗАНИМАЮСЬ ЭТИМ ИСКОМ, ПОТОМУ ЧТО МЕНЯ УВОЛИЛИ!

Повисла тишина. К счастью, толпа расступилась, дав мне немного воздуха. Я сделала судорожный вдох.