Галина Врублевская - Завтра мы будем вместе

— Коля, миленький, с тобой все в порядке? — Я вглядывалась в его припухшее от принудительной выпивки лицо.

— Пить, — промычал он.

Я оглянулась в поисках воды и заметила на подоконнике трехлитровую банку. Предварительно попробовав содержимое, дала мальчику напиться.

Он довольно быстро пришел в себя. Что значит дитя природы, подумала я. Мы осторожно стали пробираться назад. Снова коридор, ряд комнат, разбитая кухня, пролом в лестнице. Напрасно я боялась за Колю. Он даже почти не держался за стену, с обезьяньей ловкостью пробежав по узенькой дощечке. Скоро мы выбрались на улицу. Тучи рассеялись. Вокруг шли нормальные люди, и ничто не напоминало пережитый нами кошмар. В метро, открыв кошелек, чтобы оплатить проезд, я обнаружила двести долларов. В них была засунута записка с калифорнийским адресом Петрова и просьба выслать результаты анализа, как только они будут готовы. Я не знала, в какой гостинице остановился Петров, как вернуть ему деньги. Что ж, перешлю потом в Америку. Мне деньги этого мерзавца не нужны.

Коля весь день капризничал, кривлялся, бесился — остатки алкоголя еще бродили в его организме. На уроки пришлось махнуть рукой. Вечером я уложила его спать пораньше, но сама долго не могла заснуть. Я лежала с открытыми глазами и думала: почему не бывает спокойной жизни? То одно, то другое. И кажется, что от тебя ничего не зависит. Ладно бы я сама продолжала поиски, металась с места на места. Нет, я просто работала и растила сына. Но судьба крутилась, как велосипед без тормозов. Она помнила, что однажды я задала себе вопрос об отце, и теперь заставляет выслушивать ответ. И на Петрова я тоже больше не держала зла.

Сама виновата: зря заупрямилась. Надо было сразу " согласиться на его предложение сделать экспертизу, тогда и Коленьку бы он не тронул. А в чем-то мы с Петровым схожи — оба упрямы и несговорчивы, обоим ума не хватает. Это открытие неприятно поразило меня.

Глава 6

Тетя Катя чувствовала токи моего беспокойства, однако не знала, в чем дело. Коля жив, здоров и весел, но я с той тревожной ночи его похищения — словно не в себе. Пришлось мне рассказать ей, как я когда-то безуспешно искала отца, но давно отступилась. А теперь объявился человек, заявляющий свои права на отцовство, очень нехороший человек.

На что милая дурочка покачала головой и изрекла туманную фразу: «Что ищешь — то от тебя прячется от чего бежишь — тебя само нагоняет».

Результат экспертизы выстрелил, как выигрыш в лотерее. Наше родство с Петровым не подтвердилось. Не подтвердилось дважды: в России и Америке. Я с ума сходила от счастья, и вновь забытые фантазии об отце-генерале вернулись ко мне. Мысли о моем родителе подпитывались и разговорами о родословных, звучащими в обществе. Объявилось много людей, которые имели дворянские корни, княжескую кровь, репрессированных предков. Достойное рабоче-крестьянское происхождение разом вышло из моды. Чем черт не шутит, думала я, а вдруг и мой прапрадед был, например, декабристом, русским офицером, благородным дворянином.

Этими безумными фантазиями я могла поделиться только с моей жилицей. Тетя Катя не смеялась над ними и, в свою очередь, таинственно сообщила, что ее отец — Рыцарь печального образа. Об этом ей говорила мать.

Сладостный самообман неожиданно стал движущей силой моих поступков: я записалась в одиннадцатый класс вечерней школы.

Были, разумеется, и более приземленные причины для этого решения. Во-первых, я вновь оказалась перед выбором. Навигация завершилась, и я потеряла работу. Юра не смог мне помочь: в доке, на ремонтных работах, женщинам было делать нечего. Конечно, можно было вернуться в сосисочную, но три месяца работы экскурсоводом изменили мое представление о себе. У меня укрепилось самоуважение. Екатерина Геннадиевна не хотела и не могла вновь становиться безымянной «сосиской» или просто Катькой. С другой стороны, именно работа экскурсоводом открыла мне собственную дремучесть. Продолжение образования стало для меня внутренней необходимостью.

С работой все определилось просто. На двери вечерней школы висело объявление, приглашающее повара в школьную столовую. Оплата грошовая, зато и работа легкая. Требовалось приготовить два-три холодных салата да отварить готовые пельмени.

При этом — бесплатная еда и очевидное удобство: работа и учеба в одном месте.

Все складывалось удачно, но тут приключилась новая беда с тетей Катей. В первые морозные дни она поскользнулась на оледеневшем тротуаре и упала. Падая, сломала ногу, а также ударилась затылком об асфальт. Месяц она провела в городской больнице, в отделении хирургии, нога ее была в гипсе. Я старалась почаще навещать ее в больнице, хотя время выкраивала с трудом. Я приносила ей фрукты и обычную еду. Больница находилась в бедственном положении: от родственников требовали и постельное белье, и вату, и лекарства. Тетя Катя меня узнавала и не узнавала одновременно. Она забыла мое и свое имя, но легкий свет сознания зажигался в ее глазах, едва я появлялась на пороге палаты. Глуповатая улыбка расплывалась на ее одутловатом лице. Речь была бессвязна и походила на бред. Иногда больная испуганно косилась на пустой угол, без конца повторяя малопонятное слово:

«Лярва, лярва». Стало ясно, что травма головы не прошла бесследно. Ее и без того слабенькие мозги свихнулись окончательно. В тот раз я впервые столкнулась с обострением ее психической болезни, о которой прежде знала только из справок, обнаруженных при больной.

Вскоре тетю Катю перевели на Пряжку, в печально известную в городе психушку. Больница, построенная еще до революции на городской окраине, впоследствии оказалась в глухом тупике. Город обошел мрачное место и пополз дальше, оставив этот угол без внимания. Никакой транспорт не доходил до густо заросшего парка и зловещего здания с решетками на окнах. Я тратила на дорогу сюда около двух часов: два трамвая с пересадкой, потом три квартала пешком. Поэтому я обрадовалась, когда однажды Юра предложил подкинуть меня в больницу на своих «Жигулях».

Оставив машину у ограды, мы вместе миновали проходную, отметились в регистратуре. Затем дежурный санитар повел нас в отделение. Он с пунктуальной последовательностью открывал и закрывал специальным ключом все двери на нашем пути.

Перед последней дверью мы прошли строгий досмотр. Здесь у посетителей изымали ножи, спички, водку, а также еду, не отвечающую санитарным требованиям. Одобренные контролем сыр, кефир и булочки мы положили в выданный нам желтенький тазик. Затем прошли в комнату отдыха больных.

В одном из кресел сидела тетя Катя, рядом был прислонен костыль. Она обрадовалась мне, но Юру будто не заметила: