Галина Врублевская - Завтра мы будем вместе

— Пошли быстрее, нашел время рассиживать!

Петров, кряхтя, поднялся и еще медленнее, слегка напевая себе под нос, пошел дальше. Мы свернули на одну из линий жилой части района: старые обшарпанные дома, развороченный асфальт, мусор в низких подворотнях.

— Говорят, Петр Первый собирался по этим линиям рыть каналы, как в Венеции, да не удосужился, — снова добродушно принялся рассуждать Петров. — Или все деньги его приспешники разворовали, только и хватило, чтобы эти линии в реестр улиц внести, даже названий не придумали.

— Скоро придем? — оборвала я его.

— Да пришли уже.

Мы переступили кучу мусора, загораживающую проход, и вошли во двор-колодец. Дом, судя по разбитым стеклам и мертвенной тишине, был нежилым, расселенным для капитального ремонта. Но отдельные окна, заделанные фанерой, наводили на мысль, что дом обитаем. Но обитать в таком месте могли только бомжи. Кому же пришло в голову устроить тут гостиницу? Мы поднялись по полуразрушенной лестнице. Один пролет был без перил, другой и вовсе отсутствовал. Перекинутая через зияющий провал доска заменяла отсутствующие ступени. Она, как корабельный трап, тряслась под нами. Как она не подломилась под Петровым, когда он вел сюда Коленьку?

В квартире, куда мы вошли, было пусто. Широкий коридор со свисающими клочьями обоев. Кухня с вывороченной газовой плитой и снятым умывальником. Только темные квадраты на полу и стене напоминали об их недавнем существовании.

В одной из комнат стоял старый диван с ободранной обивкой. Трухлявый поролон желтел на нем, как грязное белье.

— Приляжем, доченька, — ласково улыбаясь, сказал Петров и потянул меня за руку в сторону дивана.

Вскипев от возмущения, я заколотила кулаками по жирной груди Петрова, больно ударилась о фляжку в его кармане. Петров отшатнулся и, криво ухмыляясь, сказал:

— Дедуля пошутил, дочка. Пошли дальше. Сейчас увидишь своего кучерявого.

Мы прошли еще несколько пустых комнат и, наконец, Петров повернул ключ одной двери.

Единственной закрытой двери. Комната, в отличие от других, являла следы жизни. На обшарпанном столе в беспорядке теснились пустые винные и водочные бутылки, раскрытые консервные банки, засаленная бумага. Ни тарелок, ни вилок я здесь не заметила. Только три замусоленных стакана да миска с налипшими остатками съестного. Не было здесь и спальных мест. Но в углу была навалена куча тряпья. Я не сразу заметила на ней человека.

Но уже в следующий момент мой взгляд упал на курчавый темный шар, почти незаметный среди вороха старой одежды.

— Коля! Коленька, мальчик мой. — Я подбежала к сыну, почти упала на него и стала целовать лицо, носик, глаза.

Внезапно я уловила тяжелый запах водочного перегара, исходящий от мальчика. Я обернулась к Петрову:

— Мерзавец, напоил ребенка! Коленька, мальчик, проснись. — Я вновь затормошила сына.

— Оставь пацана, пусть проспится. Я же тебе сказал, что под надежной охраной оставил парня.

А ну как без меня в окошко высунулся бы, мало ли что. Так-то оно спокойнее, а то парень нервный, мычал, царапался, головой о стенку задумал биться. А мы, пока мальчонка спит, посидим с тобой, потравим за жизнь..

Я села на стул, собираясь с мыслями. Да, в таком состоянии мне не пронести Колю через пролом в лестнице. Придется ждать. Петров тем временем смахнул со стола хлам и выложил собственную снедь. Она хранилась за окном, в чудом сохранившемся ящике с дырками — холодильнике времен наших бабушек.

Продукты Петрова были отличного качества: ветчина, дорогой сыр, икра. Тут я почувствовала, что голодна. Не ела со вчерашнего обеда.

— Ну, давай, Катя, дернем по рюмашке за встречу. Тебе что налить: винца или беленькой?

— Я не пью.

— Вот и хорошо. Значит, винца. Слава богу, не в мать пошла. Нина, помню, уважала горькую. Кстати, расскажи-ка толком, где она и как. Что за муженек у нее теперь?

— Мама умерла, — тихо сказала я, сделав несколько глотков из стакана.

Петров замолчал. Молча выпил свой стакан и только потом проговорил:

— Да, моложе меня была, и вот, пожалте. От чего померла-то?

— Болела и умерла, — сказала я, делая еще несколько глотков. Эх, мама, мама, вот и откликнулось прошлое твоим непутевым супругом, а возможно, и моим родным отцом.

— Болела, горемыка. — Петров неожиданно прослезился, и его красный распухший нос стало ярко-малиновым. — Вот я и говорю, какая к черту у вас медицина. А ты как поживаешь? Здоровье бережешь? Я смотрю, вы с пацаном загорели, будто негры. На юге отдыхала?

Петров был недалек от истины. Я отдыхала на далеком юге почти десять лет. Отдыхала от настоящей жизни, от заботы о хлебе насущном. Зато теперь всего этого у меня было с лихвой. Я посмотрела на часы, был полдень. Что-то заспался Коленька, надо его потихонечку будить. Я отодвинула наполовину недопитый стакан. Петров чокнулся об него и выпил еще.

Теперь его заметно развезло. Он снял пуловер, расстегнул ворот рубашки. Потом сделал несколько неверных шагов и плюхнулся на тряпки, рядом с Колей:

— Отдохну малость.

— Утомился от водочки, — брезгливо прокомментировала я его состояние.

— Потребляю, да, — Петров удобно распластался на полу и теперь снова был готов рассуждать, — но меру свою знаю. Это бабы не выдерживают, спиваются. Вот у меня в Америке была одна шалава.

Кстати, ты не думай, что я там в такой же грязи живу. Это вот — кореша крыша. Всю жизнь российскому флоту отдал, а квартиры так и не заработал.

Здесь и бомжует. Я на него через общих дружков вышел. Вместе когда-то моря бороздили. А тут не знал, где пацана спрятать. В гостиницу незаметно не проведешь. Там за нашим братом, бывшими русскими, с особым усердием наблюдают. Вот и пришлось сюда. Да, про шалаву я тебе рассказывал.

Поначалу я хорошо пошел, на Кубу левые рейсы крутил, ну, те, за которые хорошо платят. Потом нас накрыли с одним товаром. Отсидел свое. Но там тюрьмы не чета нашим: спортзал, бассейн, библиотека. Курорт, одним словом. Я там инглиш подучил и все ихние книжки в библиотеке перечитал, — с гордостью заметил он.

— А вышел — и опять за старое принялся? — усмехнулась я.

— Ни-ни, поумнел. Там за рецидив столько дают, что до конца жизни не выберешься с этого курорта. Отсидел свое, завел лодочку для частного извоза, а деньги мне деваха моя сохранила. Честная, стерва, оказалась, — восхищенно припомнил он, — но пьянчуга. Если бы могла, все бы пропила. Но пузо не резиновое, не растянешь.

Петров бормотал все тише и тише, пока речь его не сменилась протяжным храпом. Может, он ненароком придавил Колю, или сынку подошло время, но мальчик наконец проснулся. Увидев меня, он довольно резво вскочил с пола и побежал ко мне.