Джудит Росснер - Стремглав к обрыву

В этот момент пришел Борис. Мы оба немного смутились, вернее, смутился он, а я не знала, как ему помочь. Хотела поцеловать – он отстранился. Эстер поставила перед ним шоколадный торт и молоко; я спросила, может, он поест в спальне, пока я там разберу кое-какие вещи.

– Лучше здесь, – сказал он, уткнувшись в тарелку.

– Ну пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.

Он взял стакан и тарелку, пошел за мной по коридору; по дороге я подумала, что он будет увереннее себя чувствовать в своей комнате, так сказать, на своей территории. Спросила его, он кивнул. В комнате он сел за стол, я – в обитую коричневой кожей качалку.

– Звонил мистер Фармер по поводу твоих прогулов.

Он в первый раз посмотрел на меня – глаза были полны слез.

– Я понимаю, почему ты это сделал. Конечно, я не могу знать наверняка, но понимаю, что ты расстроился. В этом нет ничего удивительного.

Сдерживаясь из последних сил, он не опускал глаз.

– Где ты проводил столько времени? В кино?

– В основном.

Я достала сигареты из кармана халата, закурила. В комнате не было пепельницы. Он протянул мне тарелку с надкушенным куском торта.

– Не хочешь есть?

– Нет.

Я взяла тарелку и поставила на колени. Что еще сказать? Ругать глупо, он и сам знает, что поступил плохо. Наказывать еще глупее: в любом случае это не повторится. Семестр только начался, и с моей помощью он легко догонит класс. Не так уж много он прогулял. Даже хорошо, что мне придется больше с ним заниматься. Я еще не страдала от бессмысленности и бесполезности своего существования, но уже начала задумываться, что же я буду делать на протяжении всей оставшейся жизни.

– Пойдешь завтра в школу?

– Да.

– Постарайся узнать, что ты пропустил, и начнем догонять. Он кивнул. Я потушила сигарету о тарелку с тортом, встала.

– Мне придется сказать твоему отцу. Думаю, он все поймет. Борис отвел глаза. Как и я, он теперь не был уверен, как отнесется к его проступку отец. Я подошла к нему, поцеловала в макушку и вышла из комнаты. Отнесла тарелку в кухню, выбросила торт в ведро. Эстер не было. Я заглянула в шкафы, осмотрела посуду: белый свадебный сервиз родителей Уолтера; белый сервиз, которым он и Хелен, а теперь он и я пользовались каждый день; тяжелые хрустальные фужеры; бокалы для коктейля; высокие изящные стаканы для виски со льдом и много чего еще.

Я достала из холодильника апельсин и пошла в спальню, на ходу очищая его. Начало пятого. Посмотрела на свой халат и чуть не рассмеялась. Раньше я проводила целый день в халате, только когда болела. То есть почти никогда. В нашей семье все простуды, аденоиды и аппендициты достались Мартину. Я доела апельсин и ополоснула липкие руки. Подумала, чем же сейчас занимается Борис. Посмотрела в окно. Ясный день. Листьев на деревьях почти не осталось, но трава еще кое-где зеленеет. Мне захотелось пройтись по дорожкам парка. На детской площадке малыши в зимних комбинезонах бегали, качались на качелях, копались в песочнице. Вокруг площадки на скамейках сидели няньки в черных зимних пальто с меховыми воротниками. И еще несколько отставших от моды мамаш, которые до сих пор считали, что материнство не ограничивается рождением ребенка с последующей передачей его на воспитание какой-нибудь незнакомой одинокой женщине. Кто бы они ни были, я восхищалась их способностью просиживать в парке бесконечные дни, недели, месяцы, наблюдая за детьми, изредка перекидываясь незначащими фразами, иногда погрузившись в вязание или вышивание. Вокруг них раскинулся огромный парк, а они почти не двигались с места. Я надела брюки и свитер и постучала в дверь Бориса.

– Хочу прогуляться в парке. Пойдешь?

– Сейчас.

– Где наш мяч?

– В шкафу, в прихожей. Я возьму.

Он открыл дверь. Уже в джинсах и свитере. Мы взяли мяч, вышли из дома, пересекли улицу и оказались в парке. Мы не разговаривали. Пройдя немного, увидели удобную ровную полянку. Сначала просто перебрасывали мячик, потом нашли палки и сделали из них биты. Через полчаса пришлось прекратить игру: стемнело и мы не видели мяч. Было около пяти.

– Пойдем, угощу тебя кока-колой. Все равно отца еще нет дома.

Довольные, мы выпили по стаканчику колы на Мэдисон-авеню и пошли домой. Оказалось, Уолтер уже вернулся и сидел в гостиной без пиджака и галстука, с бокалом мартини в руке. Он казался очень красивым в светло-коричневом кашемировом джемпере, который я купила ему, когда ходила за ночными сорочками для приданого. («Дорогая, – сказал он тогда, – тебе совсем необязательно заботиться о моем гардеробе».)

Я села рядом с ним:

– Прости, я не думала, что ты вернешься так рано.

– Хотел сделать сюрприз, – ответил он немного обиженно. – Выпьешь что-нибудь?

– Да, то же, что и ты.

– Уолтер, – сказала я, когда он принес мне мартини, – оказывается, Борис переживает гораздо сильнее, чем мы думали.

(«Может, сам скажешь ему?» – шепнула я Борису в прихожей. – «Нет, вы, пожалуйста!» – попросил он и быстро ушел в свою комнату.)

– В самом деле?

– Звонил мистер Фармер. Борис прогуливал уроки.

– Прогуливал? – нахмурился Уолтер. – Это на него не похоже.

– Я знаю.

– Долго?

– С тех пор, как мы уехали. То есть со дня свадьбы.

Он взглянул на меня с таким ужасом, будто я сообщила ему, что его сын зарубил человека топором.

– Это не смертельно. По-моему, не стоит из-за этого так уж огорчаться, – быстро заметила я.

– Не стоит? Вот как?

– Разумеется, если бы он прогуливал безо всякой причины, я бы тоже забеспокоилась. Но он ведь переживал. Думал, места себе не находил. Такое ведь не каждый день случается. Это событие в определенном смысле изменило его жизнь.

– Если я правильно понял, – начал он, медленно и тщательно подбирая слова и притворяясь, что сохраняет объективность, – ты считаешь, моя женитьба достаточное основание для того, чтобы мой сын две недели не появлялся в школе?

Я впервые почувствовала к нему неприязнь. К его упрямству, к его непоколебимой уверенности в своей правоте, к тону, которым он произнес «мой сын», к его упорному нежеланию понимать сына, едва исчезла необходимость защищать его от придирок матери. Тогда, на заре нашего брака, я наивно ужаснулась этой захлестнувшей меня волне неприязни. И попыталась преодолеть ее, не выдавая себя.

– Нет, Уолтер, это недостаточное основание. И все же понять Бориса не так уж трудно.

– Да? Может, ты мне объяснишь?

– Все очень просто. В жизни Бориса произошел перелом. Кроме того, мне кажется, он был в меня слегка влюблен…

– Что-что? – Он так резко поднялся, что расплескал мартини, и гневно заметил: – Позволь тебе напомнить, Руфь, ты говоришь о двенадцатилетнем мальчике.