Джудит Росснер - Стремглав к обрыву

Если я откажу Уолтеру, то потеряю Бориса.

Мартин.

Моя мать.

Дэвид.

Хелен Штамм.

Призраки на моей свадьбе. Я бы не удивилась, если бы кто-нибудь из них вдруг появился. Помню, перед началом застолья я на какой-то миг застыла возле входной двери; дверь приоткрылась – наверное, кто-то из гостей не защелкнул замок. Никто не вошел. Чтобы избавиться от неприятного чувства, я подошла к двери, выглянула на площадку, оставив руку с бокалом за дверью, будто опасалась, что кто-то выхватит его у меня, потом плотно закрыла дверь и повернула замок. Потом, не в силах никого видеть, пошла в библиотеку, на ходу напомнив себе, что надо поставить туда другую пепельницу взамен той, которую забрала Хелен. Допила шампанское. С тревогой подумала, что нервное напряжение не оставляет меня. Подошла к полкам, заметила пустые места там, где стояли книги Хелен, – в основном справочники; взглянула на полки с книгами Уолтера – архитектура, промышленный дизайн, графика, бытовой дизайн, антиквариат, букеты и украшения из цветов, живопись, скульптура. (Через несколько месяцев Хелен скажет мне: «У нас было четкое разделение обязанностей: Уолтер занимался эстетикой, я – реальной жизнью».)

Я вернулась в столовую, где гости собрались вокруг стола с закусками. Специально нанятый официант подлил мне шампанского. Уолтер уже искал меня. Спросил, как дела, я ответила – все в порядке, но слишком много впечатлений. Он нежно улыбнулся мне, я снова вспомнила о Дэвиде и уронила бокал. Он ударился о натертый до блеска пол, разлетелся на мелкие кусочки, более мелкие, чем во время церемонии, когда Уолтер, как положено, разбил бокал. Уолтер отвел меня в сторону, пока горничная убирала осколки, и сказал, что мне нужно что-нибудь съесть.

– Не могу. Переволновалась.

Он понимающе кивнул.

– Тогда выпей еще шампанского.

– Не знаю, стоит ли, – сказала я, зная, что не стоит. Голова уже кружилась.

– Это твоя свадьба, дорогая, веселись!

Я благодарно улыбнулась. Он пошел за шампанским.

Если опьянею, наговорю лишнего. Глупости. Что я такого могу сказать? А вот что: «Уолтер, я тебя ненавижу». Чушь. И неправда к тому же. Зачем мне врать? Никогда я так не скажу.

– Я обязательно приду посмотреть на малыша, – пообещала я Сельме и Джерри, одиноко стоявшим в углу. – Скажи еще раз, как его зовут. Я опять забыла. Просто ужас.

Сельма как-то странно посмотрела на меня:

– Грегори Мартин.

Мартин. Пять месяцев назад, когда от них пришла открытка, я не обратила на это внимания. Сейчас повторила за ней: Грегори Мартин.

Она энергично кивнула:

– Грегори – в честь моего отца. Он умер два года назад. Мартин – в честь твоего брата, пусть земля им будет пухом.

Я заплакала.

– В чем дело? Ты что, не получила открытку?

– Получила. Но не… в общем, мне не пришло в голову…

– Не плачь, а то все подумают, что тебя насильно выдают замуж.

– Не могу…

– Сознайся – ты ничего не ела.

– Не в этом дело.

Уолтер, увлеченный беседой с одним из своих друзей, сунул мне в руку бокал шампанского и исчез.

– Пойду принесу тебе что-нибудь поесть, – объявила Сельма, неодобрительно глядя на бокал. – Джерри, займи ее чем-нибудь, покажи фотографии. Я скоро.

Джерри вынул бумажник, и я уставилась на фотографии Грегори Мартина Вайнштока – прелестного пятимесячного толстяка с глазами-щелочками. Наполнив тарелку едой, Сельма вернулась к нам и увела меня в спальню; там я умылась и попыталась съесть что-нибудь из деликатесов, горой лежавших на тарелке, пока она звонила домой, чтобы удостовериться, что все в порядке. Она повесила трубку, и кусок омара упал с вилки мне на платье.

– По-моему, ты совсем готова, – заметила она, вытирая пятно салфеткой.

– По-моему, я совсем готова, – послушно согласилась я. Она потерла пятно мокрой губкой, оно поблекло, но не исчезло.

– Принеси из кухни пятновыводитель, – посоветовала я.

– Ну да, чтобы все узнали, что ты заляпала свадебное платье.

– Сельма, – зевнула я, – я так рада, что ты здесь.

Я допила шампанское и осторожно поставила бокал на ночной столик.

– Очень хорошая свадьба, – вежливо сказала она. Я сонно улыбнулась:

– Немного скучно, а так ничего, да?

– Я этого не сказала. Замечательная свадьба.

– Замечательная, – кивнула я. – Жених с невестой слегка подкачали, а так все прекрасно. – Слова вырвались против моей воли.

Она с ужасом уставилась на меня. Я пошла на попятный:

– Не огорчайся, дорогуша. В конце концов, у всех свои недостатки. Я только это имела в виду. Совершенных людей нет. – Я прислонилась к спинке кровати.

– Надо вернуться к гостям, – сказала она.

– Я устала.

– Отдохни, а через полчасика я тебя разбужу.

– Я не хочу спать. Посиди со мной.

Она присела на кушетку, я растянулась на кровати и спросила, борясь со сном:

– Презираешь меня?

– Не говори глупостей.

– Я только хотела… хотела… Наоборот, я не хотела… случайно сказала правду.

– Оставь правду в покое. Тебя совсем развезло. Спи.

– Правда, – пробормотала я, – такая странная штука.

– Да уж, известное дело.

– Взять, к примеру, эту свадьбу…

– Руфи, – сказала Сельма, – давай-ка, спи. Кому сейчас нужна эта чертова правда?

Уолтер простил меня за то, что я проспала до конца свадьбы. В его прощении не было ни намека на терпение мученика, которое позже стало мне ненавистно. Он считал, что я слишком долго извиняюсь, но я-то, в отличие от него, прекрасно понимала, из-за чего допилась до полного беспамятства.

Потом мы на две недели отправились на Бермуды. Уолтер хотел на пару месяцев уехать в Европу, но я считала, что лучше не оставлять Бориса надолго, и Уолтер с благодарностью принял мою готовность пожертвовать путешествием ради его сына.

Это был классический медовый месяц, как его принято не без иронии изображать. Попав из холодной зимы в новую для меня атмосферу тепла и чисто физического наслаждения жизнью; избавившись от проблем и необходимости навязывать что-то друг другу; вдалеке от людей, с которыми у нас были связаны неприятные воспоминания, мы оказались нежными, хотя и не слишком страстными любовниками. Я была благодарна ему за все, что он мне дал; он гордился тем, что сумел подарить мне праздник. Те две недели доставили мне больше удовольствия, чем роскошная, но обыденная жизнь в Нью-Йорке.

Когда мне хочется возродить в памяти те чувства, которые я испытывала во время нашей первой совместной поездки, я мысленно возвращаюсь не к ней самой (потому что потом мы не раз ездили на Бермуды и те первые впечатления с годами изрядно померкли), а вспоминаю сон, который часто видела в детстве. Я иду по школьному коридору и вдруг вижу дверь, не похожую на другие: она почему-то обтянута красным бархатом. Открываю – и оказываюсь в роскошной спальне. Стены обиты тонкой бледно-голубой тканью, на полу ковер из белого меха. У туалетного столика дама в голубом шелковом халате расчесывает длинные, до пояса, белокурые волосы. Она очень похожа на мисс Холман, мою воспитательницу в детском саду, только еще красивее. Рядом с дамой стоит мужчина в смокинге и с обожанием смотрит на нее. Его лицо мне знакомо по рекламным объявлениям школы танцев, которых полно в автобусах. Не замечая моего присутствия, красавец-брюнет не сводит с мисс Холман влюбленных глаз. Я невыразимо счастлива.