Джудит Росснер - Стремглав к обрыву

– Да? Может, ты мне объяснишь?

– Все очень просто. В жизни Бориса произошел перелом. Кроме того, мне кажется, он был в меня слегка влюблен…

– Что-что? – Он так резко поднялся, что расплескал мартини, и гневно заметил: – Позволь тебе напомнить, Руфь, ты говоришь о двенадцатилетнем мальчике.

Один-ноль в вашу пользу, Хелен.

– Уолтер, мы только вчера вернулись домой и уже ссоримся. Мой призыв – не к чувствам, а к соблюдению приличий – возымел действие.

– Я серьезно поговорила с Борисом. И он понял, как огорчил нас его поступок. Он дал слово больше так не поступать. Даже если я не права, давай забудем об этом и простим его. И меня прости, что расстроила тебя. Наверно, все дело в моей неопытности. – Я ласково улыбнулась ему: – У меня ведь и правда нет опыта. Я не была замужем, и у меня не было детей.

Он неохотно сел. Уступил против воли. Не стал спорить, но и не махнул рукой великодушно. Не сказал, что я права, не рассмеялся, не обратил все в шутку, но и не заставлял меня признать, что я ошибаюсь. Он сделал вид, что готов пойти навстречу и прекратить спор, но до конца дня держался натянуто.

Думаю, он не говорил с Борисом о прогулах. Молча затаил обиду. (На протяжении нескольких месяцев я именно этим пыталась объяснить его охлаждение к сыну.) Мне он тоже не напоминал об этом случае. Но каждый раз, наткнувшись на нас с Борисом, когда мы мирно сидели рядышком на диване с учебниками в руках, всем своим видом будто спрашивал, какие еще сомнительные идеи бродят у меня в голове.

Он ни разу не поднял на меня руку, поддавшись безотчетной ярости; но и ни разу не сжал меня в объятиях от избытка нежных чувств.

В день выборов пятьдесят второго года я вошла в кабину для голосования, чтобы отдать свой голос за кандидата от республиканской партии. На мне был черный твидовый костюм и черный кашемировый свитер. В левой руке я держала сумочку и французские лайковые перчатки. И тут, почти дотянувшись до рукоятки на планке для голосования, я вдруг ощутила податливую мягкость кожи и ласковое тепло ткани на вытянутой руке. Рука замерла в воздухе, на минуту я словно застыла в нерешительности. Потом к горлу подступил беззвучный смех. Я стояла в кабине, трясясь от непреодолимого смеха, пока разные воспоминания детства проплывали у меня перед глазами. Мать, плачущая ясным весенним утром, когда по радио сообщили о смерти Рузвельта. Отец, злобно высмеивающий усы какого-то политического деятеля-республиканца, будто именно его усы были виноваты во всех наших бедах. «Что за чушь ты несешь о хороших и плохих республиканцах? – набросился он как-то на Дэниела. – Все они одним миром мазаны!» Отец Джерри Гликмана, любитель научной фантастики, накануне очередных выборов пугающий нас ужасами, которые ждут Нью-Йорк, если он, не дай Бог, попадет в руки республиканцев. «За жилье будут драть сотню в месяц, просто так!» – И яростно рубанул воздух ребром ладони – жест, напоминающий падение ножа гильотины.

За дверью кабины раздалось шарканье – кто-то нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Сквозь слезы я не сразу нашла демократическую планку и потянула рукоятку. Опустив голову, вышла из кабины, прошла через все здание и оказалась на 96-й улице.

Тогда я впервые в жизни показалась себе нелепой. Мне было почти двадцать два, и я была замужем целый год.

Невероятно, что мне удалось прожить с Уолтером целый год и не научиться смотреть на себя с определенной долей юмора. Мне нисколько не казались смешными те глупые выпады и бессмысленные обвинения, которыми мы ежедневно изводили друг друга.

Я презирала Уолтера за то, что в утренней газете он прежде всего читал извещения о смерти, изучая некрологи, как биржевик – результаты торгов. Но мне казалось естественным, что я сама прежде всего просматривала биржевые отчеты.

Не помню, когда он в первый раз притворно ласково заметил, увидев, с каким аппетитом мы с Борисом уплетаем обед: «Вы этак скоро слопаете меня самого и оставите без крыши над головой». По-моему, это было еще до того, как я впервые сама заполнила нашу налоговую квитанцию и выяснила, что его совокупный доход – жалованье президента компании, проценты от прибыли различных синдикатов и корпораций, которые эта компания контролировала, и дивиденды от множества акций – составляет свыше ста тысяч в год. На этом фоне его опасения остаться без гроша вызывали у меня глубокое отвращение. А вот то, что сама я всю жизнь стремилась откладывать, копить, едва устроившись на работу, открыла собственный счет в банке и теперь тайком от него все время увеличиваю сумму, – это мне казалось абсолютно нормальным.

Когда чистота и порядок в доме сделались предметом наших ссор? Хелен однажды намекнула на его страсть к порядку, но мне не могло прийти в голову, что, имея прислугу, он будет ходить по квартире с недовольно поджатыми губами и убирать на место перчатки, которые я оставила в прихожей, или свитер, брошенный на спинку стула. Какое-то время я старалась быть аккуратной, но он воспринял это как издевку. И я, как обиженный ребенок, нарочно стала разбрасывать вещи там, где они могли попасться ему на глаза.

Я почувствовала себя преданной, заметив, что Уолтер симпатизирует моему отцу, а отец притворяется, что души не чает в Уолтере. Теперь-то мне понятно почему: я восприняла их дружбу как заговор против себя. И все-таки как я не сумела оценить всего комизма ситуации, когда однажды вечером отец пришел занять у Уолтера немного денег – и получил в подарок целых одиннадцать тысяч?

Вскоре после свадьбы отец стал иногда захаживать к нам, как он выражался, «посидеть и поболтать». До того вечера я не могла понять зачем. У нас с ним не осталось друг к другу никаких чувств: ненависть умерла, любовь уже не могла возродиться. Я бы предпочла вообще не иметь с ним дела; роль святоши, которую он теперь усвоил, еще сильнее отравляла мою больную память. Каждую неделю он регулярно посещал синагогу – его послушать, так он всю жизнь проводил субботнее утро именно таким образом. Намеренно или нет, но ему всегда удавалось сказать что-нибудь приятное Уолтеру и разозлить меня. В один из первых визитов он похвалил Бориса и изрек что-то о том, какое счастье иметь детей, особенно если это сыновья. Заметив, что Уолтеру это приятно, а меня выводит из себя, он возвращался к этой теме всякий раз, когда приходил в гости.

– На моей родине есть такая пословица, – серьезным тоном говорил он Уолтеру, – «Живущий достойно питается плодами рук своих, жена его – плодоносная лоза, дети его – оливковые побеги вокруг его ствола».

– Прекрасно, – с умилением шептал Уолтер. – И как верно!