Хилари Норман - Клянусь, что исполню...

– А здесь что? – спросила Энни.

Оливия взглянула на старый кейс из свиной кожи со сломанным замком и вдруг вспомнила, как, сидя на полу на кухне, ломала этот замок маленьким кухонным ножом. Она вспомнила и записку, которую нашла в кейсе. Короткую странную записку отцу от Карлоса Ариаса, написанную незадолго до катастрофы, которую она так и не показала Джимми.

– Ливви? – Энни недоумевающе смотрела на нее.

– В чем дело? – спросил и Джим. Оливия взяла кейс у Энни и открыла его.

– Просто я кое-что вспомнила, – ответила она. Записка была на месте.

Оливия развернула ее и прочла.

«Дорогой Артур!

Потрясен и взволнован известием о том, что ваши подозрения, возможно, небезосновательны. Нам надо поскорее увидеться.

Карлос Ариас».

Оливия взглянула на Джима.

– Я совсем забыла об этой бумажке, – сказала она. – Я нашла ее, когда разбирала лондонский дом. – Она протянула записку Джиму. – Тогда я ничего не поняла. Мы с Энни подумали, что это может тебя расстроить, и я ее убрала.

Джим прочитал записку, нахмурился, озадаченно покачал головой:

– Мне это ни о чем не говорит.

– Это может означать все, что угодно, – сказала Энни. – В том числе что-нибудь самое обыденное.

– Мне не кажется, что речь шла о чем-то обыденном, – заговорила Оливия. – Извини, Джимми, может быть, мне следовало показать тебе эту записку еще тогда?

– Думаю, что я и тогда понял бы не больше, чем сейчас. – Помолчав, он добавил: – И Энни права, я бы, наверное, расстроился.

– Наши отцы довольно редко общались друг с другом, – проговорила Оливия. – У них было мало точек соприкосновения: благотворительность, наша школа – вот, пожалуй, и все. Джимми, может быть, тебе известно больше?

– Нет, – ответил Джим. – Может, у них были какие-нибудь общие дела?

– Вряд ли, – с сомнением пробормотала Энни. – Кораблестроение и искусство – что тут может быть общего?

Джим пожал плечами:

– Не знаю.

– Поговори с Майклом, – предложила Оливия.

– Зачем?

– Он может знать, были ли у них совместные дела.

– Больше чем восемнадцать лет назад?

– Я думаю, вам обоим лучше всего выкинуть это из головы, – мягко проговорила Энни.

– Почему? – удивилась Оливия.

– Потому что вы все равно ничего не узнаете. Записка эта явно личного характера. Мне тогда показалось и сейчас кажется, что отец Джимми был сильно чем-то огорчен. – Она на секунду умолкла, собираясь с мыслями. – И что бы то ни было, по-видимому, и от твоего отца, и от отца Джимми мало что зависело. Так зачем ворошить прошлое?

– Ради любопытства, – сказала Оливия.

– Ты знаешь, что погубило кошку, Ливви?

– Знаю, знаю, – отмахнулась от нее Оливия.

– Человеку стоит жить хотя бы для того, чтобы удовлетворить свое любопытство. Еврейская пословица. – Джим усмехнулся.

– Давно ли ты цитируешь еврейские пословицы? – подозрительно прищурилась Энни.

Джим пожал плечами.

– У тебя завелась подружка-еврейка, – полуутвердительно-полувопросительно проговорила Энни.

– Ничего подобного, – ответил Джим. Оливия промолчала.

На следующий день после того, как Оливия поселилась в отеле «Амиго», Джим позвонил ей из Бостона.

– Как дела?

– Как обычно на этой стадии. – Оливия сидела на полу в спальне в окружении чемоданов. – Я обнаружила, что самые нужные вещи оставила в камере хранения. Поэтому сейчас у меня куча кастрюлек и совсем нет нижнего белья.

– Хорошо, что сейчас лето, – заметил Джим.

– Отличный предлог для того, чтобы прогуляться по магазинам.

– Кстати, – продолжал Джим. – На прошлой неделе я поговорил с Майклом об этой записке. Он знает не больше нас.

– То есть он не знает, вели ли они какие-нибудь дела?

– Нет, не знает. Но записка ему показалась несколько странной. Он спросил, не попадалось ли тебе еще что-нибудь в этом роде. Я сказал, что, кажется, нет.

– Мне действительно ничего такого не попадалось, – проговорила Оливия. – Но я и не искала.

– Я так и думал.

– У меня есть шкаф, до отказа забитый бумагами родителей. Если хочешь, я могу их просмотреть.

– Честно говоря, не вижу в этом особого смысла, – сказал Джим. – Как говорит Энни, слишком уж давно все это было.

– Тогда я сосредоточу свои усилия на том, чтобы купить нижнее белье, – рассмеялась Оливия. – Мне ужасно хочется побегать по магазинам.

– Оливия!

– Да?

– Перестань говорить о нижнем белье.

– Что ты имеешь против нижнего белья?

– Ничего.

– Тогда почему мне нельзя о нем говорить?

– Оливия! – повторил Джим.

– Что?

– Лучше прогуляйся по магазинам.

Удивительно, думала Оливия, что после стольких лет даже крошечный намек на то, что Джим помнит ночь в Бостоне, так ее взволновал. Нет – это не удивительно, решила она, это просто очень плохо.

Разумеется, только в том случае, если на самом деле Джимми ничего не помнит и не испытывает к ней никаких чувств, кроме дружеских.

А если наоборот? Тогда они оба просто идиоты.

– В любом случае мне действительно надо пройтись по магазинам, – вслух объявила Оливия, вставая с пола.

Три недели спустя она познакомилась с Бернаром Мартенсом. В скучный, промозглый октябрьский день она зашла в антикварный магазин. За полчаса она успела до безумия влюбиться в грузинский серебряный чайничек, а Бернар, хозяин магазина, до безумия влюбился в нее. Он был пятидесятисемилетним вдовцом, имел взрослых детей и пятерых внуков, жил в роскошном уединении в загородном особняке с многочисленной прислугой. До этого у Оливии ни разу не было романа с мужчиной такого возраста, но Бернар так прекрасно выглядел, он был так мил. Незаурядный интеллект и чувство юмора делали его таким приятным компаньоном, что Оливия начала свысока относиться к более молодым мужчинам.

Кроме, наверное, Джимми. Если бы Оливия была честна сама с собой, то она обошлась бы без «наверное». Она искренне не хотела влюбляться в своего лучшего друга, а когда поняла, что все-таки влюбилась, то стала шарахаться от этой мысли как черт от ладана. Иногда она вела с Джимом странноватые беседы.

– Как Кэри? – спрашивала Оливия самым небрежным тоном.

– Мы почти не общаемся, – обычно отвечал Джим. Тогда Оливия спрашивала – столь же небрежно – о других женщинах. Джим иногда называл какие-то имена, иногда кое-что рассказывал, но было ясно, что ничего серьезного с ним не происходит. И Оливия, к собственному стыду, ощущала величайшее облегчение.

Потому она принималась убеждать себя, что Джимми, несомненно, заслуживал самой замечательной, преданной и любящей женщины вроде Энни. «Но ни в коем случае не вроде меня», – мысленно произносила Оливия. Такое было у нее заклинание.