Барбара Вуд - Ночной поезд

– Герр гауптштурмфюрер, не мне нарушать тайну исповеди. Я дал клятву при посвящении в духовный сан, что никогда не раскрою то, что мне говорят прихожане во время исповеди.

Шмидт рассмеялся, его смех напомнил резкий крик дикого гуся.

– Вайда, было бы любопытно посмотреть, как вы сдержите эту клятву во время пыток. Священник, вы столь же уклончивы, сколь упрямы, но я не обижаюсь на вас. Проповедуйте смирение, и я позволю вам пожить еще какое-то время.

В тени послышались шаркающие шаги, и оба мужчины увидели фигуру в капюшоне – из-за колонн появился брат Михаль, францисканский монах, приехавший сюда днем раньше. Он нес кадильницу к алтарю.

– Кто это? – спросил Шмидт, дав знак двум охранникам, стоявшим в глубине церкви, задержать монаха.

– Это францисканец, о котором я сообщал вам в своем докладе. Его монастырь у границы Чехии был уничтожен, и он пришел сюда в поисках убежища.

– Ах да, тот глухонемой.

Три гестаповца внимательно разглядывали согбенное тело брата Михаля. От страха у того плечи подались вперед. Тень от капюшона сутаны скрывала верхнюю часть его лица. Нижнюю часть скрывала борода.

– Вайда, у вас есть этот тип, да еще и гробовщик, получается настоящий паноптикум.

Капралы, прижавшие дула своих автоматов к дрожавшему телу монаха, расхохотались.

– От него есть какая-нибудь польза?

– Да. Он умеет красиво писать. Он умеет реставрировать картины. Костел остро нуждается в…

– Вайда, я слишком ценю свое время, чтобы болтать о ваших уродливых любимцах. Не забудьте то, что я говорил о партизанах, а когда сегодня будете ложиться спать, вспомните о моем предупреждении. Гм, конечно, если только у вас не обнаружится еще один любимец, которого вы возьмете к себе в постель.

Капралы снова рассмеялись и следом за своим командиром пошли к выходу. Отец Вайда и брат Михаль смотрели им вслед, и, когда большая дубовая дверь открылась и захлопнулась за ними, оба переглянулись.

В следующие четыре дня на Марию Душиньскую легли все заботы о больнице. Обход больных, неотложные операции, прием родов и продолжение инъекций протеуса требовали столько времени и сил, что ей не оставалось времени подумать о собственном одиночестве и досадовать по поводу того, что с Рождества она ничего не слышала о Максе Гартунге. Тяжелее всего было переносить вечера. Она лежала в холодной постели и слышала, как шуршит снег, падая на оконные стекла. В такие мгновения она думала о нем, а с каждым днем отсутствия Яна и молчания Макса на сердце у нее становилось все тоскливее.

Пока не было Шукальского, Мария брала пробы крови у всех, кому они с самого начала делали инъекции, упаковывала их и отправляла в Варшаву. Через два дня она узнает, даст ли анализ Вейля-Феликса положительный результат.

Ян Шукальский вернулся на пятое утро усталым и осунувшимся. Он позаботился о медицинской практике Заянчковского, работал почти без перерыва днем и ночью, накладывая швы на рваные раны, вправляя переломы, раздавая лекарства и делая инъекции протеуса. Он даже обнаружил несколько случаев настоящего заболевания тифом, что было обычным явлением для этого времени года, и отправил пробы крови в лабораторию, которой заведовали немцы. Он сделал двести тридцать инъекций в обширном крае в двадцати километрах к северу и собирался еще раз применить вакцину, когда вернется туда через неделю, чтобы взять пробы крови.

Мария за это время сделала сто двадцать инъекций и отправила кровь в лабораторию. Когда прибудут результаты, они с Шукальским решат, что предпринять дальше.

– Сергей, я просто не понимаю, что происходит. Правда, я ничего не понимаю, – вдруг заговорил Леман Брюкнер.

– Ты снова за старое? – Мускулистый русский приправил специями варившуюся в котелке капусту, вытер со лба пот и осевшие на него капли пара. – Может, тебе все это померещилось?

– Нет, не померещилось! – крикнул Леман из жилой комнаты. Он сидел в мягком кресле перед камином, положив ноги на табуретку и держа в руке стакан с водкой. Его узкое лицо нахмурилось. Это беспокоило его уже несколько дней. – Говорю тебе, из лаборатории исчезает стеклянная посуда.

– Кому она нужна?

– Не знаю, но оба врача снова долго работали в лаборатории. Знаешь, они работали допоздна, после того как я ушел. Но, когда я потом все проверил, мне не удалось найти ничего такого, из чего можно было бы выяснить, чем они занимались.

– Что ж, Леман, они ведь врачи.

– Конечно, они врачи. Но для этой цели они взяли на работу лаборанта. Я должен заниматься такой работой. Что ж, они могут заниматься этим изредка, но не так часто! Говорю тебе, Сергей, происходит что-то непонятное.

Сергей накрыл котелок крышкой и вытер руки полотенцем. Подойдя к двери, он сказал:

– Ты слишком много беспокоишься. Ты слишком серьезно относишься к своей работе. Почему бы тебе не забыть о ней после возвращения домой?

– Сергей, это не так просто. Совсем непросто.

«Да, это нелегко, – подумал Брюкнер, когда его друг вернулся на кухню, чтобы нарезать солонину. – Ты ведь ни о чем не догадываешься. Ты не знаешь о рапортах, которые я должен писать Дитеру Шмидту. Ты просто не знаешь, в какой опасной ситуации я оказался. Я же не могу пойти к нему и сказать, что из лаборатории исчезло несколько пробирок и колб. Он рассмеется мне прямо в лицо. Он поиздевается надо мной. Он и так издевается».

Леман поднес стакан к губам и откинул голову. Он почувствовал, как водка, обжигая горло, устремилась внутрь. Дитер Шмидт никогда не упускал случая напомнить Брюкнеру, что за полтора года его работы тайным агентом тот так и не вышел на след группы Сопротивления, действующей в этом крае. И по этой причине Шмидт считал его презренным субъектом.

И Брюкнер никак не мог забыть об украденных из лаборатории материалах. Быть может, они смогут дать ему ключ к чему-то. А может, все это не имело никакого значения. Но если это что-то значило и выводило на нечто более важное, нежели кража небольшого количества бензина, тогда этим стоит заняться. И тогда он покажет Шмидту.

Для ушей Сергея он громко сказал:

– Пожалуй, я кое-что проверю.

Наконец из Центральной лаборатории Варшавы пришли результаты анализов крови первых пациентов. Они оказались положительными. Всех, кому делали инъекции, внесли в список. Неделю спустя Шукальский снова уехал в отдаленные районы.

Глава 17

Авраам Фогель стоял на берегу в нескольких сотнях метрах от пещеры, вдруг он заметил, как на противоположной стороне замерзшего русла среди деревьев показались две фигуры. Даже с этого расстояния он видел, что оба одеты в потрепанную коричневую униформу польской армии, шапок на них не было. Авраам наблюдал, как те, спотыкаясь и поддерживая друг друга, хромали вдоль берега. Внезапный снегопад стал набирать силу, и юный еврей поежился под теплым пальто и шапкой из овечьей шерсти.