Дениз Робинс - Больше чем любовь

– О моя дорогая, дорогая девочка! Роза-Линда, я чувствую себя таким негодяем! Как я мог допустить?

При этих словах прежнее самообладание стало понемногу возвращаться ко мне. Я подняла голову и посмотрела на него.

– Какая чепуха! Тебе не нужно чувствовать себя негодяем! Ты был мне прекрасным другом и… до сегодняшнего дня никогда не пытался даже обнять меня! В любом случае виновата я сама. Незачем еще больше усугублять положение всякими выяснениями! Никто из нас не виноват. Это случилось само собой.

Он вздохнул и коснулся моих волос.

– Да, это случилось само собой, Роза-Линда!.. На минуту я закрыла глаза и замерла.

– Мне нравится это имя. Оно такое странное. Никто никогда не называл меня так. И никто не назовет.

– Розелинда – прекрасное имя… Но почему-то уже давно мысленно я называю тебя Роза-Линда.

– Мне это приятно, – произнесла я. А затем, после небольшой паузы, добавила: – Ричард, пожалуйста, ответь на один вопрос!

– На любой твой вопрос, дорогая!

– Ты правда любишь меня? Я хочу сказать, правда, по-настоящему?

– Правда, по-настоящему, дорогая. Всем сердцем, всей душой!

– Мне будет очень приятно вспоминать это, – вздохнула я.

– Запомни, дорогая, если бы я был свободен, я бы женился на тебе, женился бы сразу же!

Я вся затрепетала от радости.

– Как я счастлива… счастлива! – прошептала я.

Я чувствовала, что его рука гладит мои волосы, лицо, плечи. Я не двигалась… Было так хорошо и спокойно. Я замерла, боясь, что это прекратится. Но мне хотелось еще и еще спрашивать его. Мне это было необходимо. Мне так много надо было сказать, так много услышать от него, ведь другого случая уже не будет!

– Ричард, – робко попросила я, – расскажи мне немного о своей жене.

Я почувствовала, что он замер… перестал ласково прижимать меня к себе и отстранился. Я испугалась, что обидела его, и уже начала упрекать себя в том, что очень глупо с моей стороны разрушить все как раз в ту минуту, когда он обнимал меня. Для меня было важно каждое мгновенье, потому что это никогда больше не повторится. И тут он вдруг заговорил:

– Это длинная история, дорогая. Я никогда ни с кем не говорил о Марион, даже с моим братом Питером, единственным близким мне человеком…

(Так он впервые упомянул о Питере. Позднее он рассказывал мне о брате, о том, как они были дружны и как его женитьба стеной встала между ними, потому что Питер и Марион невзлюбили друг друга, и о том, что Питер из-за слабого здоровья живет в основном за границей.)

Затем Ричард вернулся к разговору о Марион. Без особых подробностей, кратко обрисовал он свою жизнь с ней, поведал о том, как горько он в ней разочаровался, заметив, что вся ее красота, золотистые волосы, изысканные манеры и изящество оказались лишь красивой оболочкой, под которой не было ничего – ни искорки человеческого тепла, ни лучика жалости к страданиям ближних, не говоря уже о посторонних людях, ни самого слабого желания понять его, того, кто отдал ей свою жизнь, юношескую любовь. Она эгоистична, чванлива, капризна, ее одолевает жажда накопительства.

– Единственное, что она мне дала, – завершил Ричард свое горькое повествование, – это мой ребенок. Но она пытается отравить мне и эту единственную радость. Я очень люблю Роберту, и хотя самой Марион моя любовь не нужна, она сильно ревнует меня. Она жаждет моего внимания, всяких пустяков, сказанных или сделанных мною, которые питают ее тщеславие. Она всегда ревновала и ревнует меня к Роберте и старается организовать ее жизнь по своему усмотрению, надеясь со временем превратить ребенка в то, что собою представляет она сама, – в пустоголовую, избалованную светскую даму. Но моя всегдашняя и самая сокровенная мечта – сделать Берту прямой противоположностью матери. Я хочу, чтобы она стала настоящей женщиной, не только получала от жизни, но и отдавала ей не меньше, чем получает, – в общем, была бы такой, как ты, Роза-Линда, – добавил он с глубоким чувством и продолжал: – Я знаю, Берта музыкальна и очень артистична. Я пытался всячески поощрять эти таланты, дать ей возможность развивать их. У нас в Рейксли я оборудовал музыкальную комнату, в основном для Берты, а не для себя. Марион ненавидит эту комнату, как и всё, что связано с музыкой, которая ей просто недоступна. Ее раздражает, когда мы с ребенком занимаемся в этой комнате – играем на фортепиано или слушаем пластинки. Но я к этому отношусь очень серьезно… Не скрою, я всегда настаивал на том, чтобы предоставить ребенку свободу выбора. Я испытываю истинное счастье, когда вижу, что девочка развивается духовно, приобщается к искусству, приобретает разносторонние интересы. И хотя она еще очень маленькая, у нее явный талант к игре на фортепиано… Она удивительно тонко понимает меня, она обладает природной чуткостью, хотя и не осознает пока разногласий между мной и матерью, но она понимает, что я несчастлив, всегда старается быть мягкой, нежной и дружелюбной со мной. Она обожает свою мать и по-детски ее любит, а та балует ее, даря дорогие игрушки и книги, устраивает праздники для ее подруг, катания на машинах и тому подобное. Но я знаю, в матери есть и такое, что пугает девочку, то, что и меня заставило отвернуться от Марион вскоре после рождения Берты. И в ней действительно есть какая-то пугающая неумолимость… какая-то почти нечеловеческая холодность… расчет, по которому она построила всю свою жизнь так, как выгодно только ей. С ее красотой (а она очень красива), с ее умением элегантно одеваться и всей той роскошью, к какой она привыкла с детства, она всегда умела добиваться того, что ей хочется. Но все это не имеет ни малейшего отношения ко мне и моему ребенку. Я говорю тебе все это, Роза-Линда, чтобы ты поняла, почему я никогда не смогу оставить Марион. Я никогда не смогу покинуть Роберту, оставить ее этому ледяному и безжалостному существу, которое со временем сломит ее так же, как сломило меня.

Он умолк. Я тоже молчала. Этот рассказ словно околдовал меня, и в то же время нарисованный Ричардом портрет Марион Каррингтон-Эш вызвал у меня чувство возмущения. Я знала, что такие женщины существуют. Но чтобы Ричард, мой Ричард, с его чувствительной душой, его теплотой и добротой, был женат на одной из них и обречен на совместное с ней существование – это казалось мне страшно несправедливым. И теперь если на земле и было существо, которое я ненавидела всей душой, так это Марион.

Ричард поведал мне и об интимной стороне их жизни. Так я узнала о разрыве, который произошел между ними после того, как Берта появилась на свет; о том, как его жизнь с женой превратилась в безрадостное, унылое существование, несмотря на внешнее благополучие; о том, как он привык к этому (человек ко всему привыкает), но как все это безнадежно… По-видимому, Марион никогда не хотела иметь любовника: ей было достаточно восхищения и похвал в обществе, а секс ее не интересовал. Она была удивительно холодна и поэтому со своей стороны никогда бы не подала ему повода для развода. А он, как уже объяснил, ни за что не хотел давать ей такого повода потому, что у девочки была такая мать. Он утверждал, что ему было бы легче, если бы она была порочной женщиной – пила бы, играла, была бы ему неверна. Все что угодно, но чтобы в ней была хоть искра доброты и понимания.