Мейвис Чик - Антракт

— Ты просто невыносима! — заметила Марджери. На ней был искусно связанный жакет, и она жеманно улыбалась.

Рода засмеялась, а потом оглянулась, услышав хлопок входной двери.

— Хо-хо, а вот и он. Пойдем, Марджери, нам здесь не место.

Это был Робин, он только что приехал. Я быстро улыбнулась ему издалека и поспешила удалиться, но за спиной раздался стук его кроссовок — он догнал меня.

— Есть новости? — выдохнул он.

Что это такое?

— О чем? — рассердилась я. — И с какой стати вдруг всех интересует моя почта?

— Билеты. В театр. Финбар Флинн участвовал в программе об искусстве пару дней назад. — (Я знала об этом). — Похоже, это будет великолепная постановка.

Я почувствовала странное легкое покалывание в одном интимном месте и, к несчастью, не смогла сдержать раздражения.

— Нет, билетов нет. Просто забудь об этом, ладно? Я не желаю больше слышать ни слова на эту тему.

— Может быть, стоит написать ему. У тебя есть адрес?

— Нет, — сказала я. — У меня нет его адреса. И я не представляю себе, где он живет.

— Наверное, — произнес он задумчиво, — я могу написать в театр на его имя. Это может быть просто замечательный спектакль. Разве ты не хочешь его увидеть?

— Робин, — я сдерживалась изо всех сил, — ты всегда можешь пойти и купить билеты. Нет необходимости, чтобы их присылал Финбар Флинн.

— Знаю, — горячился он. — Но он ведь сам сказал, что приглашает нас — нас обоих… Думаешь, он будет недоволен, если я об этом напомню?

Звонок возвестил о начале общего собрания перед уроками.

— Господи, мне пора, — и Робин исчез в мужском туалете — его ожидало превращение в супермена.

Я вернулась домой — в блаженную тишину — и бросила сумки в холле. На стеллаже стояла очень красивая открытка с ужасными небоскребами на фоне неба. Я вспомнила о тоскливой приписке Джеральдины, подумала, что совсем не сложно выполнить ее просьбу, и вышла на улицу. Взглянула через изгородь на их грустный, сиротливый сад, который даже наполовину не был таким запущенным, как мой, и сказала: «Привет от твоих хозяев. Они любят тебя». Обязанность была выполнена, и я направилась назад по топкой тропинке.

Это был один из тех февральских дней, когда госпожа природа колебалась: теплый и унылый, не такой плохой, чтобы навевать тоску, но и не дарящий весенней радости. Проходя мимо ящика с засохшими цветами в патио, я вдруг заметила свежий зеленый побег, торчащий из неухоженных прошлогодних зарослей, а потом еще и еще один. Это проклюнулись луковицы, которые мы с Джеком посадили позапрошлой осенью, — я совсем забыла о них. Нарциссы, белые и желтые, тюльпаны — они были посажены до того, как финальный занавес опустился на радостный мирок, который мы хотели создать вместе. Удивительно, но в прошлом году я скучала без них. Как же далеко простирается могущество природы!

Я была готова к боли и обрадовалась, когда ничего не почувствовала. Я изгнала Джека, ни единой эмоции не осталось. Передо мной были обычные растения, а они не имеют власти над чувствами.

Не думаю, что Дарреллы назвали бы мое занятие садоводством, однако все же я задержалась на улице на некоторое время: выдернула сорняки из ящика и собрала в ладони влажную листву с каменных желобов для стока воды, которые окружали патио. И везде я видела признаки приближающейся весны. Ухватить, потянуть, бросить — мне нравилось работать в этом ритме и наблюдать, как растут вокруг горы поверженных сорняков. Выдергивать из земли все подряд — непередаваемое удовольствие. Я даже нашла несколько изгрызенных кусков хлеба — доказательство существования крысы, и наши щипцы для барбекю, которые погода превратила в настоящий римский артефакт. Я решила поддержать крысу в борьбе против Мод и Реджи и не выдавать ее.

Во время садоводческого порыва я обнаружила первые настоящие цветы этого года: несколько розовых и желтых бутонов в зарослях примулы — маленькие, немного влажные, мягкие, они напоминали только что вылупившихся цыплят. Какие хорошенькие! Я обрадовалась им, выполола вокруг все сорняки и, проголодавшись, вернулась в дом.

Небольшая физическая активность принесла удовлетворение, и вскоре я легла в постель, забралась под одеяло, чувствуя, что заслуживаю вознаграждения. Одинокая жизнь дает много привилегий. Книга Вирджинии Вулф упала мне на грудь, и я погрузилась в глубокий спокойный сон. Если мужчина, осужденный на казнь, просит сытный завтрак, то женщина направляется навстречу своей участи, хорошо отдохнув. Учитывая трудности предстоящей ночи, мне это пошло на пользу.

Обычно я включала концерт по «Радио-три», лежа в ванне и время от времени добавляя горячую воду. Но с того вечера, когда во время упомянутой Робином программы о культуре я мокрой рукой резко выключила радиоприемник (мне нужно было защитить себя от Финбара Флинна), слушать его стало невозможно. Поэтому пришлось изменить своим привычкам: сначала принять ванну, а потом спуститься вниз, чтобы насладиться концертом. Удивительно, насколько важными становятся подобные вещи, когда живешь одна. Я с удовольствием полежала в ванне во время первой части концерта. Играли Бар-тока, поэтому меня не раздражало, когда в музыку вклинивались громкие неприличные звуки. Вполне вероятно, от них она становилась даже лучше. Но потом музыка закончилась, и диктор (откуда берутся эти сказочные создания?) мягким голосом объявил, что первая часть концерта завершена, за ней последует небольшой рассказ о средневековых изделиях из слоновой кости, а затем, во второй части, прозвучит первый концерт Сибелиуса. Я быстро вылезла из ванны и вытерлась. Первый концерт Сибелиуса не из тех произведений, в которых допустимо пукание радиоприемника. От крешендо струнных в начале можно пережить оргазм. Если у вас не получится, с вами что-то не в порядке, — не сомневаюсь в этом.

Я вышла из ванной под вкрадчивую болтовню специалиста по слоновой кости и надела старомодную ночную сорочку с многочисленными оборками вокруг воротника и по подолу — очень теплую, зимнюю, хотя чересчур изысканную для сна в одиночестве. И спустилась вниз к радиоприемнику. Возможно, из-за дневной работы в саду мне захотелось выпить что-нибудь покрепче, чем какао, но в буфете я ничего не нашла, — бренди мы допили с родителями.

Вот это был удар! Голос в радиоприемнике зазвучал громче, и я поняла, что рассказ о резьбе тринадцатого века подходит к концу. Монотонный разговор продолжался, — почему они никогда не обсуждают в перерыве современные темы? В самом деле, кому интересна резьба по слоновой кости!

Итак, в доме не было ни бренди, ни другого крепкого напитка, а концерт Сибелиуса должен был вот-вот начаться. И тут я вспомнила про бутылку водки, которую спрятала, когда приехали родители. Я отправилась за ней под шуршание оборок и кружева. Осталась всего минута. Отогнав воспоминания, я плеснула в бокал чуть-чуть водки и прошуршала обратно в комнату, чтобы принять расслабленную позу, как у женщин на картинах Милле. «Вот оно — тайное удовольствие», — сказала я себе, когда первые волшебные звуки, вызывающие томление в сердце, повисли в воздухе. Я была рада, что дирижер по-доброму отнесся к партитуре — музыка звучала очень-очень медленно. Я лежала, разомлев от жары, потому что отопление было включено на полную мощность, и напоминала тепличный цветок — орхидею с кремовыми лепестками, изолированную от мира. Только я, музыка и немного водки в бокале.