Дженнифер Уайнер - Все девочки взрослеют

Я поднялась в «лишнюю комнату» — почти пустое прямоугольное пространство с пыльным телевизором в углу, бежевыми коврами и белыми стенами. (На ранчо все ковры бежевые, а стены белые, потому что по поводу остальных цветов вкусы бабушки Энн и Моны не совпали.) Вдоль стены стоят пластмассовые полки, нагруженные барахлом, привезенным бабушкой и Моной из своих старых домов и прошлых жизней. Коробки с табелями успеваемости и костюмами для Хеллоуина, фотоальбомы, грампластинки и даже свадебные альбомы, ведь обе когда-то были замужем за мужчинами.

Я нашла картонную коробку со сложенными свитерами, в рукава которых были засунуты кусочки кедра, и коробку кассет, подписанных «ТСШ-40» почерком тети Элль. Это хорошо. Люблю старую музыку. Я отыскала пыльный магнитофон, засунула в него кассету и улыбнулась, когда услышала молодой, но узнаваемый тетин голос. «С вами Люси Бет Шапиро и сорок лучших песен восемьдесят второго года!» Затем Элль объявила песню группы «Квотерфлэш». «Я закалю сердце, я проглочу слезы», — затянула певица. Я прибавила громкость и раскрыла первый альбом в поисках маминого прошлого.

В нем были только детские фотографии. Поскольку мама, ее сестра и брат мало чем отличались от других малышей, я отложила его в сторонку. Во втором альбоме я нашла фотографию мамы с какой-то вечеринки. Маме лет двенадцать или тринадцать, на ней сарафан с оборками. «Бат-мицва?» — предположила я и перевернула страницу. Первый школьный день. Мама, ее брат и сестра стоят навытяжку перед своим старым домом. На них новехонькие темно-синие джинсы и полосатые рубашки. Тетя Элль с неумело заплетенными французскими косичками. Мама, наоборот, с распущенными волосами. Она улыбается; между зубами видна щель. Наверное, потом она носила скобки.

Также были снимки с Рош Ха-Шана. На маме и тете Элль плиссированные юбки и коричневые колготки, на дяде Джоше криво надетый галстук в полоску. Фотографии со Дня благодарения: все пятеро собрались вокруг жареной индейки. Фотографии с Хануки (тот же стол, вместо птицы — менора). Каток, детский хоккей, футбол. У дедушки темные курчавые волосы, с возрастом поседевшие на висках. На большинстве снимков он прячет глаза за темными очками. Иногда сжимает в крупных зубах папиросу или сигару. Редко улыбается. Разве что изредка усмехается, да и то отнюдь не весело.

Помню, как впервые увидела его фотографию, когда была маленькой. Возможно, в этом самом альбоме, в День благодарения у бабушки. «Кто это?» — поинтересовалась я и ткнула пальцем. Все трое — мама, ее брат и сестра — подошли и заглянули мне через плечо. «Доктор Зло», — произнесла тетя Элль. «Лорд Волдеморт», — отозвался дядя Джош. «Наш отец», — сообщила мать, наклонилась, мазнув меня по щеке волосами, и перевернула страницу.

Я еще увеличила громкость и взяла третий альбом. Шло время. Дети росли, бабушка Энн толстела, ее волосы становились короче и светлее. Потом кудри до плеч, многослойная стрижка, потом прямые седые волосы. Муж Энн, мой дедушка, почти не менялся. Его борода стала чуть длиннее, а манжеты и воротнички — короче. Однажды он сбрил усы, затем снова отрастил. Вот и все.

«Чикаго! — раздавался из динамиков голос Элль. — „Hars to Say I’m Sorry“! Обожаю эту песню!»

Я усмехнулась, переворачивая страницы. Мать отпустила кудри, как у Фарры Фосетт[68]. Почему ее никто не отговорил? Я смотрела, как росли ее сиськи и нос. «Чикаго» сменил Джон Кугуар, затем «Оркестр Дж. Гуилеса». Наконец я добралась до страницы, которую искала, — мать на бат-мицве перед дверью синагоги. Короткие волосы, полный рот железа. Длинное черное платье в розовый цветочек, с розовым кушаком и оборками на подоле и рукавах. Снова коричневые колготки («Непростительная ошибка!» — возмутилась Эмбер Гросс у меня в голове), черные туфли без каблуков, простые золотые «гвоздики» в ушах и больше никаких украшений. Мать выглядела ужасно. Поверить не могу, что бабушка выпустила ее из дома в таком виде, тем более на бат-мицву. Неудивительно, что у нее не было вечеринки. С такой внешностью она вряд ли хотела появляться на людях.

Когда музыка закончилась, я порылась в обувной коробке в поисках другой кассеты. Там лежало штук шесть кассет «Топ-40» за 1982 год и кассета с этикеткой «Чтение 1974», буквы были написаны мелким косым почерком, которого я не видела прежде. Мне стало интересно. Я вставила кассету в магнитофон и нажала на «Пуск».

— Давным-давно страной правила прекрасная, но злая королева, — раздался низкий мужской голос.

На секунду мне показалось, что это отец.

— Не читай про ведьму! — попросил детский голосок.

«Мать?» — предположила я.

— Кто же даст Белоснежке отравленное яблоко, если не будет ведьмы? — возразил другой детский голосок. — Без ведьмы она не попадет в хрустальный гроб, а значит, не встретит принца!

Я улыбнулась: вот это точно мама.

— Ладно, пропущу эту часть, — примиряюще произнес мужчина.

По спине пробежала дрожь. Я поняла, что слышу дедушку.

— Но тогда получится чепуха!

— Хорошо, прочту ее быстро.

— Очень быстро, — уточнила Элль.

— Малышня, — вклинилась женщина, моя бабушка.

— Ш-ш-ш, — велел мужчина. — У королевы было волшебное зеркало. Каждый вечер она смотрелась в него и спрашивала: «Зеркало, зеркало на стене, кто всех милее в нашей стране?»

— Милее — в смысле, красивее, — важно пояснила мать.

— А я красивая? — спросила тетя Элль.

— Конечно, — заверил дедушка. — Обе мои девочки — настоящие красавицы.

Я прослушала всю кассету: «Белоснежку», «Красную Шапочку» и «Там, где живут чудовища». Тетя Элль без конца приставала с вопросом, будет ли она красивой, когда вырастет. Мать, похоже, больше интересовало, подадут ли на завтрак гренки. Однако дедушка ни разу не потерял терпение. Он отвечал спокойно и добродушно. Его голос звучал приятно. Более чем приятно. Восхитительно.

Когда кассета закончилась, я сунула ее в рюкзак. Это Ключ… хотя я и не знала к чему.

Когда я спустилась, мать и бабушка Энн сидели за столом, сблизив головы, и тихо беседовали. В пять часов бабушка вынула запеканку.

— Останься на ужин, — предложила она.

— Нет, спасибо, — хором отозвались мы с мамой.

Мать улыбнулась мне, и на мгновение все стало как прежде, когда я была маленькой. До того, как я поцеловалась с парнем, пересела за новый обеденный стол и набрала имя мамы в Интернете. До того, как я прочла «Большие девочки не плачут».

Затем я отвернулась, а мать сказала:

— Серьезно, ма, судя по запаху, кто-то заполз к тебе в духовку и сдох там.

— Вот только грубить не надо, — возмутилась бабушка Энн. — Моне нравятся мои запеканки.