Дженнифер Уайнер - Все девочки взрослеют

По правде говоря, моему расследованию. Но я заверила, что скучала по ней и люблю ее дом. Бабушка улыбнулась, включила Национальное общественное радио и тронулась с места.

Бабушка Энн раньше жила в Эйвондейле — пригороде в двадцати минутах от города. Она, муж и дети обитали в большом колониальном доме, имевшем четыре спальни и отделенном от дороги изумрудно-зеленой лужайкой. Потом бабушка развелась, дети уехали, и какое-то время она была одна, пока не познакомилась с Таней. Семь лет они составляли пару и даже обменялись клятвами. Но в конце концов Таня сбежала с водопроводчиком, которого встретила на воскресном семинаре по проблемам с питанием. («У Тани до сих пор проблемы с питанием?» — удивилась мама, когда тетя Элль лично явилась сообщить новость. «Да, она так и не сумела отказаться от яиц», — мрачно пошутила тетя Элль. Мама бросила в тетю посудным полотенцем. «Много будет знать — скоро состарится!» — прошипела она, кивая на меня.)

Два года назад на митинге «Лесбиянки за мир» перед Колоколом свободы бабушка Энн встретила Мону. Мона преподает юриспруденцию в Темпле. Бабушка Энн была учительницей физкультуры. («А теперь она лесбиянка, что вряд ли кого-то удивило», — сказал дядя Джош на одном из семейных седеров[66].) В прошлом году бабушка Энн и Мона продали свои дома и купили новехонькое ранчо в Брин-Мор. В новом доме все комнаты расположены на одном уровне. Широкие дверные проемы, низкие столы, туалеты со стальными поручнями. («Твоя бабушка готовится впасть в старческий маразм», — сообщила мне мать. «Может, посадить ее на дрейфующую льдину, и дело с концом?» — предложила тетя Элль.) Бабушка Энн и Мона устраивают ужины, посещают книжные клубы и почти каждую неделю ездят на митинги и протесты в окрестные штаты. Мона обожает политику, и бабушка охотно сопровождает подругу, хотя обычно ей становится скучно во время демонстраций, она звонит нам с мамой и болтает, пока произносятся речи. («Что за демонстрация?» — поинтересовалась я в прошлый раз. «Погоди, прочитаю лозунги!» — крикнула бабушка.)

Таких людей, как бабушка Энн, мать называет «либералами», а тетя Элль — попросту «лентяями». Обычно, когда я в гостях, бабушка слоняется по саду или сидит на кухне, работает на компьютере или общается по телефону с Моной. Мона постоянно говорит по телефону, хотя считает себя ужасно занятым человеком. На бабушкином ранчо я могу делать все, что захочу. Я могу есть, что найду, делать уроки под музыку и кататься без шлема на старом мамином велосипеде, бабушка и слова не скажет.

В ту субботу я выбралась из бабушкиного автомобильчика и пошла за ней на кухню, где она готовила кошерную пасхальную запеканку из молотой мацы, изюма и козьего сыра. «Обжарьте, почистите и мелко нарубите горсть сушеных халапеньо», — прочла бабушка в кулинарной книге. Ее бифокальные очки скользнули на кончик носа, и она вздернула голову, чтобы вернуть их на место. У бабушки Энн короткие седые волосы, и она их не красит. Обычно пряди торчат во все стороны. У нее розовая кожа и зеленые глаза, как у матери. Она пухлая, но руки и ноги у нее худые. В результате она похожа на яблоко, в которое воткнули четыре зубочистки.

— Как по-твоему, простой красный перец сойдет? — спросила меня бабушка.

— Наверное. — Я пожала плечами.

Я терпеть не могу запеканку (Мона почему-то называет ее «запэканкой»), так что мне без разницы, что в нее класть: халапеньо или сладкий перец.

— У меня есть красный перец?

Я заглянула в холодильник.

— Не-а.

— А зеленый? — без особой надежды уточнила бабушка.

Я отрицательно покачала головой.

— Гм. Ладно, передай мне луковицу.

Я протянула луковицу, бабушка стала ее шинковать, подпевая Холли Ниар[67].

— Слушай… — начала я.

Меня неделями занимал вопрос, к кому и как обратиться. Разговор с Олден Лэнгли Черновиц мне помог. Тетя Элль тоже оказалась полезной. Но подозреваю, что тетя Элль — «ненадежный источник», как говорит мой учитель по английскому.

— В старших классах у мамы было много парней? — решилась я.

— Конечно.

Бабушка высыпала нарезанный лук на сваренный коричневый рис, лежащий в форме для запекания.

— В основном футболисты… — Щурясь, она глянула в кулинарную книгу, потом на меня. — Погоди. Нет, я перепутала с Люси.

Логично.

— А как насчет мамы?

— В старших классах? Всего один ухажер, насколько я помню. — Бабушка внимательно посмотрела на меня через очки. — А у тебя есть бойфренд?

Я вспомнила о Дункане Бродки. В тот день в компьютерном классе его глаза казались золотисто-зелеными из-за зеленой рубашки. Отвечая на уроке, он мгновение молчит, словно думает не об алгебре или французских глаголах, а о чем-то другом.

— У меня нет, — ответила я. — Просто хотела узнать о маме.

— Насколько я помню, у нее был один, более взрослый, — сообщила бабушка.

Бормоча «орегано», она повернулась ко мне спиной и открыла шкафчик со специями.

— Твоя мама встретила его в старших классах, — наконец продолжила бабушка, — когда в качестве вольнослушательницы посещала местный колледж. Как же его звали? Брайан? Райан? Как-то так. То ли Брайан, то ли Райан.

— Ясно.

Я мысленно пролистала «Больших девочек», но не обнаружила, чтобы Элли встречалась с более взрослым парнем. В колледже она переспала с немолодым профессором. И как-то раз дала полицейскому, который остановил ее машину из-за сломанных задних габаритных огней. Кроме того, у нее была куча парней в колледже. Хотя какие там парни. Просто она с ними спала.

— Они встречались много лет, начиная с выпускного класса и в колледже. — Бабушка встряхнула головой. — Или его звали Колин? Что-то в этом роде.

— Мама встречалась с ним в колледже?

Совсем не то, что в книге, где Элли все четыре года специализировалась на Парнях Богатых Сучек. Эта часть романа меня расстроила, и я вымарала ее маркером. Мне не хотелось жалеть мать. Злиться на нее было намного проще.

— Насколько мне известно, он был ее первой любовью. — Бабушка протянула мне открытую банку. — До Брюса. Жаль, не помню его имени!

Бабушка Энн провела рукой по растрепанным волосам, снова повернулась к кладовой, достала другую банку и пригляделась, держа ее на вытянутой руке.

— Это орегано?

Я взглянула на этикетку.

— Кинза.

— Почти то же самое, — жизнерадостно заметила бабушка и посыпала приправой нарезанный лук.

Мне хотелось выяснить побольше о мамином первом парне и о Брюсе. Но я решила, что лучше сбавить обороты и кое-что разведать самой.

Я поднялась в «лишнюю комнату» — почти пустое прямоугольное пространство с пыльным телевизором в углу, бежевыми коврами и белыми стенами. (На ранчо все ковры бежевые, а стены белые, потому что по поводу остальных цветов вкусы бабушки Энн и Моны не совпали.) Вдоль стены стоят пластмассовые полки, нагруженные барахлом, привезенным бабушкой и Моной из своих старых домов и прошлых жизней. Коробки с табелями успеваемости и костюмами для Хеллоуина, фотоальбомы, грампластинки и даже свадебные альбомы, ведь обе когда-то были замужем за мужчинами.