Люкс для босса - Оливия Хейл
Он хотел детей. Я тоже хотела, но не тогда. Не тогда, когда моя карьера шла так хорошо. Он никогда не был с этим согласен, и моя свекровь постоянно комментировала это, давая понять, что я была неправа.
Неудачница, думаю я. Это еще одна область, где я потерпела неудачу, и они никогда не давали мне забыть об этом.
— София? — спрашивает Скарлетт. В ее голосе слышна нотка сочувствия, но я не могу понять, настоящее оно или фальшивое. — Извините, если это трудно слышать. Мы действительно счастливы за вас, знаете, мы оба. И мы надеемся, что в будущем будет способ…
— Извините, вы позволите? — говорю я, вставая со своего места.
— Конечно, — говорит Айзек. Он тоже начинает вставать, и, возможно, мы могли бы уйти, возможно, есть лучший выход из этого, но я не вижу его. Я разворачиваюсь и бегу от прошлого и настоящего, направляясь в безопасность туалета. Я едва успеваю туда, прежде чем падает первая слеза.
ГЛАВА 22 Айзек
София пробирается между столиками, ее шаги слишком быстры, чтобы быть непринужденными. Все трое мы смотрим, как она убегает в заднюю часть ресторана.
— О, — говорит Скарлетт. — Я очень надеюсь, мы…
— Все в порядке, — говорит Перси. Его глаза смотрят на Софию, и он делает шаг вперед. — Я пойду, посмотрю, все ли с ней в порядке.
Я останавливаю его рукой на плече.
— Нет, не пойдешь.
Его глаза сужаются.
— Я был ее мужем.
— Да, — говорю я. — Был. А теперь ты просто бывший, я предлагаю тебе это помнить.
Я оставляю их двоих там, стоящими рядом со столиком, который был нашим. Какой же мелкий человек, думаю я. Его мотивы скрыты за тончайшим фасадом. Он все еще заботится о ней, каким бы извращенным, больным образом это ни было, и он хочет заставить ее ревновать. Хочет проверять ее снова и снова, чтобы видеть, все ли она еще заботится.
Он увидел нас здесь, и, в отличие от его карьеристской девушки, он не хотел налаживать отношения. Он хотел их сжечь.
Бармен бросает на меня недовольный взгляд, когда я приоткрываю дверь в женский туалет, но я игнорирую его.
София стоит у раковин. Ее руки опираются на мрамор, спина согнута, и она плачет так сильно, что ее тело трясется.
Я закрываю за собой дверь.
— Дорогая, мне жаль.
Она качает головой. Ее красивое лицо залито слезами, и все из-за придурка там.
— Извини, — говорит она. — Извини. Я просто…
— Не извиняйся, — я обнимаю ее. Она сопротивляется секунду, но затем ее подбородок опускается мне на плечо. — Это была подлая вещь — так тебе сообщить.
Это заставляет ее плакать сильнее, рыдания такие сильные, что сотрясают ее тело в моих руках. Я притягиваю нас ближе к двери и упираюсь в нее ногой, удерживая ее закрытой для всех остальных.
— Извини, — снова тихо говорю я. Ее волосы хорошо пахнут, и я вдыхаю этот запах, глядя на побеленную известью стену напротив. Как может человек вести себя так? Совершить преступление, не признать его, а затем продолжать мучить того, кого уже ранил. Он вел себя как привилегированный еще в школе, если я правильно помню. Энтони был с ним в одном классе, даже если я нет, и то немногое, что доходило до меня за эти годы, никогда не было положительным.
Я провожу рукой по спине Софии, вверх и вниз, чувствуя изгиб ее позвоночника и дрожь ее тела. Измена Корделии была болезненна. Она разочаровала меня, было стыдно, это задело мою гордость. Но это никогда не было настолько больно. Предательство было предательством доверия, а не сердца, потому что я никогда по-настоящему не отдавал ей свое сердце.
Я думал, что отдал. Но теперь я понимаю, во многих смыслах, что принял случайный луч за целое солнце.
София не перестает дрожать. Это наполовину рыдания, наполовину паническая атака, ее руки на моей шее держатся крепко.
— Давай, — тихо говорю я и перемещаю нас к стулу в углу. Она садится ко мне на колени. — Нам не обязательно снова туда выходить, — я провожу рукой по ее спине, слушая приглушенные звуки ее печали. Она плакала и тем утром, после того, как мы впервые провели ночь вместе.
Кто-то дергает дверь туалета.
— Занято! — рявкаю я.
Дерганье прекращается. Плач не прекращается, но становится мягче, тише. И все эти слезы — из-за Перси.
— Наше свидание… — шепчет она.
— К черту ужин, — говорю я. — Я отвезу тебя домой, и мы закажем еду на вынос. Или отменим вечер совсем, если ты хочешь побыть одна, — говорю я, хотя мысль оставить ее одну в таком состоянии кажется невозможной.
— Как думаешь, они все еще там?
— Мы выйдем через черный ход, — говорю я.
— Нам нужно оплатить счет…
— Я все улажу.
Ее руки скользят вниз по моей груди. Она откидывается назад, ее щеки раскраснелись, глаза затуманены влагой. Но она больше не рыдает.
— Прости, — шепчет она. — Я не знаю, почему это так сильно на меня повлияло.
Я улыбаюсь. Эта улыбка не радостная.
— А разве не должно было?
— Думаю, я готова уйти. Если мы можем.
— Можем. Дай мне сначала выйти из туалета, хорошо? Я заплачу за напитки и прослежу, чтобы мы могли воспользоваться черным ходом.
— Хорошо, — тихо говорит она и проводит ладонями по щекам, вытирая слезы. — Спасибо.
Официантка ничуть не удивляется, когда я протягиваю ей стодолларовую купюру за два бокала вина.
— Планы изменились, — говорю я ей. — Мы воспользуемся служебным выходом.
Она только кивает. Хорошая старушка «Salt», думаю я, и ее шикарная клиентура со своими странными просьбами. Уверен, это не самая странная просьба, которую она получила сегодня.
Мы с Софией проходим через кухню, полную активности. Один-два повара бросают на нас любопытные взгляды, но опытные профессионалы не отрываются от работы. Да, такое случается все время.
Мы проходим целый квартал, прежде чем кто-то из нас заговаривает.
— Вау, — тихо говорит она. Ее голос все еще немного хриплый. — Я даже не знаю, что сказать об этом.
— Хочешь пройтись? — спрашиваю я. — Отель рядом.
— Прогулка была бы хороша, но… думаю, мне нужно домой. У меня завтра презентация.
— Верно, конечно.
Воздух между нами кажется напряженным от боли. Я знал, что она не готова ни с кем встречаться. Что ее сердце все еще болит после развода, что она сосредоточена на карьере, что мы оба использовали друг друга как взаимовыгодные фигуры, чтобы доказать что-то.
И все же.
— Я поймаю нам такси.
