Не потеряй нас - Ульяна Николаевна Романова

весь мой мир сейчас был слабее мыльного пузыря и мог рассыпаться в любую минуту.

Отец и мама, которые пока жили вместе, мамина болезнь, которая из ремиссии в любой момент могла трансформироваться в маниакальную стадию, и Яська, которая вынашивала наших детей, не зная, чем это может закончиться.

Я сам не заметил, как сполз на пол по стене и зажмурился, переживая очередную паническую атаку. И понял, что сейчас больше всего на свете я боялся все это потерять. Если хоть один винтик в этой новой конструкции сломается – как мы справимся?

– Тимур! – позвал отец. – Приезжай, она на втором этаже в пятой палате. Только помни, о чем мы вчера говорили.

Телефон выскользнул из рук, а я долго приходил в себя. Поднялся, умылся ледяной водой. Уперся ладонями в мойку и смотрел на свое отражение, не узнавая себя.

Тот же самый, но другой. Взгляд другой. Не было больше желания воевать со всем миром, доказывать что-то самому себе и другим. Мне не нужна была новая доза адреналина, чтобы понять, что я жив.

Хотелось отмотать время назад, туда, где мы с Яськой были вместе. В тот день, когда я сорвался, а она ушла. И не повторять тех ошибок. Чтобы не было тридцати восьми дней моего личного ада, а была она рядом. Теплая, светлая, уютная.

Потому что для счастья мне нужна была она и мама с папой. Поддержка отца сейчас стала спасательным кругом в той тьме, в которой я жил. Я не замечал ее, привык к ней, сросся корнями с болью.

А Яська выдернула, только понял я это поздно – тогда, когда она ушла.

Я не помнил, как одевался. Короткими фрагментами в памяти отпечатался только успокаивающий поцелуй в щеку маме и мои слова, что все будет хорошо, я скоро вернусь и еду к папе на работу.

Дорогу тоже помнил плохо – меня мутило. Перед глазами – пелена, в груди – уже знакомая, привычная тревога.

Что говорить? Как начать с ней разговор? Как просить прощения, если я сам прощать не умел?

У крыльца клиники долго курил, глядя вдаль и собираясь с мыслями. Выбросил сигарету и пошел в ближайший магазин.

Купил цветов и ее любимых киви, и, как побитая собака, пошел к своему ангелу.

Чем ближе подходил к палате, тем страшнее становилось. В памяти всплывало то, что я хотел забыть.

Ненавижу больницы. Боже, как же я ненавижу запах хлорки и лекарств, витающих в каждой, даже самой дорогой клинике.

У палаты сжал челюсти и, набрав в грудь воздуха, сделал шаг.

Яська лежала на постели под капельницей. Заметив меня, побледнела и вскочила, задыхаясь.

Мы оба задыхались.

Шаг. Еще один. Ближе к ней.

С облегчением упал на стул – ноги подкашивались. Посмотрел в ее глаза и утонул, продолжая, как придурок, держать цветы и пакет в руках.

Яся тоже молчала, в глазах дрожали слезы.

– Я с отцом помирился, – заговорил я.

Поставил букет и фрукты на тумбу и вернулся на стул.

– Знаешь, оказывается, я очень по нему скучал. Сам не понимал насколько. И рассказать об этом только тебе хочется, Ясь.

– Уходи, – потребовала она со слезами в голосе.

– Не-а. Больше не уйду. Хочешь – обижайся. Бей. Только не плачь, ладно? Я не уйду. С тобой буду до конца. С вами.

Я опустил голову и грустно усмехнулся:

– Как думаешь, у нас мальчики или девочки?

– Тимур…

– Я бы девчонок хотел. Амалия и Стефания, как тебе?

– Гафаров, уходи. Ну, пожалуйста…

– Я не герой твоих романов, Яська. Я живой человек и имею право бояться. Мне, сука, страшно сейчас за тебя. Понимаешь? Я… Ты – мой маленький ангел, и я так боялся тебя потерять, что… Потерял. Боялся тебя в душу пустить, а ты там уже поселилась, маленькая моя. Я в тот день… Знаешь, Яська, я правда боюсь потерять не только тебя, но и их. Как брата. Я у него на могиле был – в тот вечер, когда ушел. Сорвался, Ясь. От страха сорвался. Потому что от одной мысли, что с тобой или с ними… Меня физически ломает, ангел. Вот. Теперь я открыт и ты все знаешь. Бей, маленькая, я выдержу, не молчи только, а?

– Я много думала о нас, – заговорила она, – и поняла, что я тоже была неправа. Я хотела от тебя того, что ты мне дать не мог.

– Я смогу. Теперь смогу. Блядь, ангел, я так скучал по тебе. Думать ни о чем другом не мог.

– И снова с кем-то подрался, – закатила она глаза. – Ромку за что?

– Откуда знаешь? – вскинулся я.

– Мы вроде как помирились. Решили не терять связь и остаться приятелями, он извинился. Вчера он мне позвонил.

– И ты переволновалась и попала в больницу, – завелся я.

– Тимур, опять? Он не знает, что я беременна.

– Я волнуюсь за тебя, – притих я. – И за двух головастиков.

– Боже, ты не меняешься, – Яся закатила глаза и нос задрала, как всегда делала, когда была недовольна.

– Меняюсь. На глазах. И докажу тебе. Слово даю. Дай мне шанс, а? Показать, что другой стал.

– Тимур, – она сделала глубокий вдох, – прости меня. Я не должна была так сразу тебе огорошить своей беременностью, просто для меня это тоже был шок, я не знала, что мне делать. И я знаю все, что ты скажешь. Наверное, ты прав и я не думаю о себе… но, Тим, они живые. Они уже живые, хоть и крошечные.

Я подскочил, стул с громким стуком опрокинулся, а я сел на постель и робко, непривычно для себя, протянул руку. Остановился на полпути, а потом медленно обхватил ее щеку ладонью, сглатывая.

Наклонился, целуя ее в лоб, и вздрогнул, когда Яська положила ладони мне на плечи. Страшно стало, что оттолкнет, но она доверчиво прижалась ко мне, выбивая кислород из легких.

– Дадим нам шанс на семью? – попросил я. – Ты, я и…

– Наши дети, – закончила она.

Глава 37

Ярослава

– Я нормально себя чувствую, – вяло пыталась отбиться я от троих обеспокоенных мужчин, – у меня даже токсикоза нет, двадцатая неделя всего, зачем мне в стационар? Тимур?

Я как-то упустила момент, когда мой парень встал единым фронтом с нашими отцами вокруг меня и моего здоровья.

Гафаров действительно многое переосмыслил за тот месяц, что мы были в разлуке. Мы оба переосмыслили всю нашу жизнь, наши отношения, и старательно менялись. Нет, Тимур не стал зайкой и паинькой, иногда он больше