Джулия Кендал - Не забывай

– Вы думаете, в этих обстоятельствах сможете быть хладнокровным?

– Надеюсь, что да, сэр. Я намерен попытаться. Разрешите мне эту попытку. После откровенного разговора вряд ли любовь осталась между нами. Если что, мне будет трудно удержаться, чтобы не задушить ее.

Полковник улыбнулся:

– Я могу понять, но верю, что будете действовать с холодной головой. Если она занята документами, вы должны опередить ее. Невозможно определить их важность. Используйте все известные способы, чтобы добыть бумаги, и поезжайте немедленно. Вот картотека на Рассела и Соамсов. Ваш билету стойки «Эр Франс», летите следующим рейсом.

– Да, сэр. Сожалею, что все осложнилось по моей вине. Она хороша, Кейт Соамс, чертовски хороша, и разыграла меня, как дурака! Какая ирония судьбы, на этот раз меня обвели вокруг пальца! – он грустно рассмеялся, а когда ушел, злость занозой сидела в его сердце.

– О, Стефи, трудно поверить! Немыслимо! – Кейт была в растерянности. Ряд серых надгробий с фамилией Жюмо протянулся через кладбище, одно из немногих во Франции, находившихся при церкви. Надписи на могилах уже слегка стерлись. Вот Жизель, а рядом малышка Элен: «Июнь, 1944». И Николь, Кристиан, и родители – Мари-Клэр и Мишель, все они были тут, на каждом камне выгравирована дата: «Июнь, 1944».

– Теперь ты знаешь. Не думаю, что могут быть какие-то другие объяснения, Кейт, – Стефания с симпатией посмотрела на подругу, понимая ее чувства.

– Какая ужасная трагедия случилась с бедным стариком, вся семья убита в одну ночь.

–А ты обрела двоюродного дедушку, – весело сказала Стефания, стараясь подбодрить Кейт. – Он был так тронут и обрадован, когда оправился от шока. Думаю, очень мило с его стороны пригласить нас на обед, но, полагаю, тебе стоит пойти одной, не так ли? Я ведь не имею к этому отношения и с удовольствием посижу в отеле за книжкой.

– Да, может быть, ты и права, – голос Кейт был глухим и слабым. Она подняла глаза на шпиль церкви, который устремился высоко в небо, борясь со слезами. – Стефи, я побуду здесь немного. Встретимся в отеле, потом устроим пикник, поплаваем и, может быть, разведаем еще что-нибудь.

Стефания кивнула головой, оценив настроение Кейт и решив, что ее можно оставить одну:

– Скоро увидимся.

Она ушла, и Кейт осталась одна. Она вошла в церковь и села на скамью. Было прохладно, темно и как-то очень спокойно, и Кейт дала волю слезам. Она оплакивала трагедию Сен-Мутона, когда столько людей было жестоко убито по команде майора Эрхардера, и весь этот ужас с фон Фидлером и тем, что он сделал с Жизель, и то, что он был ее дедом. Она оплакивала ложь и обманы, и тайны, так торжественно хранимые, и двух матерей, лишившихся своих младенцев. И, наконец, то, что произошло с Себастьяном. Это горе было целиком ее, и она ни с кем не могла его разделить. Наконец-то поняла она слова Себастьяна о любви, которая дается свободно и ради самой себя, о любви, которую она не могла признать так долго, любви, которая все еще жила, несмотря на то, что случилось. Чувство, которое она испытывала к Дэвиду, было бледной копией, его даже нельзя было назвать тем же словом. Ничего не менялось оттого, что любовь ее не была взаимной, хотя почему-то она все еще не могла в это поверить. Во что бы он ни был втянут, по какой причине ни преследовал ее, все же это был Себастьян, которого она так хорошо знала и любила. Воспоминание о том, как он смотрел на нее в тот вечер, пронзило ее мозг, и она покачнулась от боли. Но в конце концов слезы перестали литься и, дрожащая, постепенно приходя в себя, она вышла на солнечный свет и глотнула теплого, свежего воздуха. Кейт Соамс, хотя и была внучкой Эрнста фон Филлера, не должна нести эту тяжелую ношу. Она была полна решимости освободиться от прошлого и определить подобающее ему место.

Кейт побрела в отель, взяла ключ у мсье Барбье и поднялась наверх переодеться, размышляя о том, как изменилась ее жизнь с тех пор, как несколько часов назад она вышла из этой комнаты. Она поискала в ящике купальник, но не нашла. Она все думала, куда же могла его положить. Наконец, нашла купальник в глубине шкафа, где хранила рубашки. Кейт медленно распрямилась и осмотрелась. Она подошла к письменному столу, где держала книги и записи, и открыла ящик, чтобы удостовериться, что паспорт и другие бумаги на месте. Ничего не пропало, но вещи лежали не в том порядке, в котором она оставила их. Книги тоже были переставлены. Все было в сохранности, но слегка не на своем месте. Кто-то осторожно пытался все про нее узнать. Вероятно, он не хотел и оставлять следов, хотя ему это не удалось. Оглядевшись в последний раз, она почувствовала укол тревоги, закрыла дверь, проверила замок и вышла, чтобы посмотреть, как дела у Стефании.

– Я все же не понимаю, кому понадобилось врываться и просматривать мои вещи, не взяв ничего? А твою комнату не тронули, – сказала Кейт Стефании, когда они направлялись в Брантом, средневековый городок, надвое разделенный рекой Гаронной, городок, полный прелести и дышащий историей.

– Я все время думаю об этом, Кейт. Я знаю, это немного странно, но не думаешь ли ты, что это как-то связано с фотографией?

– Может быть. Ты ведь не думаешь, что это кто-то из семьи Жюмо?

– У них, по-моему, нет никаких причин так поступать. Ты была честна с ними, и, по-видимому, они верят тебе. Нет, это должен быть кто-то, кого ты расспрашивала о полковнике фон Фидлере.

– Все это довольно странно. В конце концов, ведь совершенно очевидно, что мы с тобой действуем вместе. Почему же заинтересовались только мной?

– Это могло случиться, когда ты была в церкви. Я же не выходила из своей комнаты.

– Остается надеяться, что кто бы это ни был, он уже удовлетворил свое любопытство.

– Я тоже на это надеюсь, – с чувством сказала Стефания.

Она стояла возле дома Жюмо, у витрины фотомагазина. Штукатурка посерела от времени, но белые ставни были свежевыкрашенными, а кадка с розовой геранью украшала входную дверь. Кейт нервничала, чувствовала себя самозванкой, ворвавшейся в чужую жизнь, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы постучаться.

– Добро пожаловать, мадемуазель Кейт, входите, – Пьер Жюмо открыл дверь и втащил ее в гостиную, где собралась вся семья, члены которой были в большом волнении.

В большой, просто обставленной комнате тон задавал огромный дубовый обеденный стол, сзади которого стояли несколько старых кресел и диван, видавшие лучшие дни. Но кресла были расцвечены подушечками, а аккуратно вышитые квадраты закрывали износившиеся места на диване.

Кейт почувствовала себя еще более чужой. Но Анри Жюмо быстро шагнул к ней, расцеловал в обе щеки, затем отступил и, прокашлявшись, приготовился к речи: