Сьюзен Айзекс - Волшебный час

— Бог знает. Может, он взбесился, что я заявилась в неподходящий момент.

— Может быть.

При мысли о том, что целый день я воображал себе эту родную сестру ковбоя с рекламы «Мальборо» Богиней Чувственности, мне нестерпимо захотелось пнуть себя самого в зад.

И тут Бонни подняла руки и пригладила волосы. На короткое мгновение она собрала их в конский хвост. Кожа на ее подмышках оказалась бархатистой, нежной. Я представил себе, как она лежит на диване рядом со мной, голова — на подушке, руки — за головой, и видна эта гладкая кожа. А я наклоняюсь над ней и целую эти места. Провожу по ним языком.

Мне пришлось прокашляться, потому что я внезапно потерял голос.

— Вы заезжали, чтобы узнать о судьбе своего сценария?

— Нет. — Она отпустила волосы, и они упали тяжелой копной. Движения ее были красивы, грациозны, как замедленное повторение удачного кинофрагмента.

— Мы ведь уже просмотрели все его замечания. Я уже приступила к работе над исправлениями.

— Вы говорили, сценарий ему понравился?

— Да.

— А вам никогда не приходило в голову, что он лгал вам по поводу вашей работы — просто, чтобы манипулировать вами?

— А какой смысл ему было так поступать?

— Хотите откровенно?

— Валяйте.

— А вдруг вы сами интересуете его больше, чем ваш сценарий? Может, вы и сами где-то в глубине души это чувствуете, и…

Она вся вспыхнула.

— По-моему, вы заблуждаетесь. Я не из этих нервных нью-йоркских дамочек, которых хлебом не корми — дай сказать о себе гадость. Да и Сай не был законченным подонком, вроде тех, что говорят: «У-у, крошка, как мне нравится твой монтаж!» Я сделала хорошую работу, и Саю она понравилась. Я точно знаю, что так оно и было.

— Ну-ну, я же не собираюсь вас обижать. У меня такая профессия — предусмотреть все возможные варианты. Идет?

Она успокоилась.

— Дело в том, что мы с Саем действительно были друзьями. Понимаете, я не в его вкусе, и не была, даже когда мы поженились, а прошедшие десять лет тоже не прибавили мне ничего по части аппетитности. Я знаю, что его заводили женщины типа Линдси, красивые, очаровательные. Или утонченные, интеллектуальные, с пылу с жару из Йельского университета. Или темпераментные дамы с французским акцентом, свободно цитирующие Расина, с волосатыми подмышками и собственным замком во Франции. А я всего лишь его бывшая жена, и ему никакого резона не было за мной волочиться. Он лучше, чем кто бы то ни было, знал, что я могла ему предложить, и он уже однажды сказал мне «спасибо, не стоит».

— Ну а так, по старой памяти?

Она резко покачала головой. По ее волосам прошли волны.

— Бонни, вы ведь спали с Саем? И именно поэтому так запросто явились к нему на площадку. Просто вам вдруг взбрело это в голову.

— Нет!

— Учтите, если это так, с вас были бы сняты все подозрения. — (Ерунда, разумеется.) — Потому что было бы ясно: два взрослых человека, давно друг друга знают, испытывают друг к другу симпатию…

— Не принимайте это на свой счет, но все это — чушь собачья.

— Ну хорошо, вопрос исчерпан, — сказал я, поднимаясь с места и подходя к ней. Муз, сума переметная, осталась лежать на месте. — Тогда на сегодня — все.

Тут я решил действовать внаглую. Улыбнулся. Подмигнул ей. Надо ее очаровать.

— Простите, если чем-нибудь вас обидел.

— Нет-нет, — сказала она уже более мягко. Мои чары возымели действие. Она взглянула на меня, и ее глаза затуманились, как будто она ждала, что я ее сейчас поцелую.

— Хорошо, — сказал я. — Рад, что мы достигли взаимопонимания.

Я протянул руку к ее волосам и хотел их взлохматить.

Вот незадача! Пуговица с моего рукава запуталась в ее волосах.

— Простите, — сказал я абсолютно искренне и попытался освободить пуговицу. Ее волосы пахли каким-то ранним весенним цветком, я не мог определить, каким именно: гиацинтом, а может, сиренью. Я вцепился в пуговицу и оторвал ее, но, к несчастью, — вместе с прядью ее волос.

— Не расценивайте это как полицейскую беспардонность.

Она улыбнулась. Потрясающая открытая улыбка — символ Дикого Запада:

— Я знаю.

— До встречи, Бонни.

Сев в машину, я достал пластиковый пакет и поместил туда свою добычу — четыре волоска с головы Бонни Спенсер. Три из них были с корнями. Для ДНК-теста вполне достаточно.

Я терпеть не мог иметь дело с женщинами, которые не умели вовремя заткнуться. Видите ли, мужики в принципе не против ободряющего словца, если оно к месту сказано, дельного предложения, искреннего стона восторга. Но до появления в моей жизни Линн долгое время почти все бабы, с которыми я спал, вели себя как экскурсоводы по Стране Секса.

Они все словно затвердили один и тот же текст. Экскурсия проходила так: О-о, как хорошо. О-о, не останавливайся… Указания водителю: побыстрее. Нет, помедленнее, легче, легче. Нет, выше, выше… А потом сведения о том, какие развлечения ждут туриста прямо за ближайшим углом: я хочу взять его в рот (от этого предложения я никогда не отказывался, потому что оно сулило сразу две радости — приятные ощущения и хоть на какое-то время — полную тишину)… Ну и, разумеется, они неизменно сообщали об окончании экскурсии: О-о, это произошло. О, да, да!.. Подожди секундочку. Ах, это слишком сильно. Пожалуйста, не надо, О Боже, нет, Господи, нет!

А Линн вела себя тихо. Какое счастье. Понятно, впрочем, по какой причине. Она молода и хороша собой и потому уверена в себе. Она знала, что ей не нужно выступать с эффектными монологами, чтобы завоевать внимание партнера. А молчалива она была, думаю, еще и потому, что где-то — наверное, в Манхэттенвильском колледже — ее научили, что хорошо воспитанные молодые леди не должны орать в объятиях джентльмена «трахай меня посильнее».

Но в ту ночь ее молчаливость была какой-то другой. Когда я позвонил в ее дверь в одиннадцать пятнадцать со словами «Ах, черт, прости», она была ужасно рассержена. Я понял, что в тот вечер она простилась с надеждой увидеть меня и поэтому уже надела ночную рубашку. Кроме того, она разозлилась на себя из-за того, что позволила мне открыть стенной шкаф, взять ее плащ, набросить ей на плечи, прямо на ночную рубашку, и вывести ее из дома, приговаривая: «Пожалуйста, я просто хочу сегодня вечером побыть с тобой». В машине она не проронила ни слова.

Но она не только отказалась со мной разговаривать. Когда мы приехали ко мне домой и я развязал пояс ее плаща и сбросил его, она потянулась к выключателю и погасила свет. Она отказывала мне в удовольствии видеть ее.