Влюбить босса. Новогодний спор - Ника Лето

своих коленях и прижимает к себе.

— Я люблю тебя, — шепчет он мне в макушку. — Я так тебя люблю, Жукова. Ты даже не представляешь.

— Представляю, — шепчу я в ответ. — Потому что я люблю тебя так же.

Мы укладываемся обратно в кровати. И теперь лежим в обнимку, слушая, как за окном затихает ночь. Я смотрю на свою руку — пока без кольца — и улыбаюсь. Скоро будет. Совсем скоро.

— Кирилл?

— Ммм?

— Мы правда поженимся?

— Правда.

— И дети будут?

— Сколько захочешь.

— И кот?

— И кот, — смеётся он. — И собака, если хочешь. И дом с садом. И всё, что ты захочешь.

— Я хочу тебя, — говорю я. — Только тебя. Всё остальное — опционально.

Он приподнимается, смотрит мне в глаза.

— У тебя это есть, — говорит он. — Я твой. Навсегда.

Мы целуемся под затихающий шум ночного города. Где-то внизу, наверное, уже спят его родители, не подозревая, что в детской комнате их сына только что решилась судьба двух людей. Где-то в моей квартире Ева наверняка сидит с Костей и смотрит очередной мрачный фильм, обсуждая экзистенциальные проблемы бытия. Где-то в этом мире есть Катя, Алёна, все эти люди, которые пытались нас разлучить, которые не верили в нас.

Но нам всё равно. Потому что у нас есть мы. И целая жизнь впереди.

Начинающаяся с этой полночи. С этого первого раза. С этого предложения. С этой любви, которая росла в нас все эти недели и наконец-то вырвалась наружу, заполняя собой всё вокруг.

Эпилог

Солнце светит ярко, почти по-летнему, хотя на календаре только начало мая. Я сижу на скамейке в парке, наблюдая за песочницей, и чувствую, как внутри меня толкается маленькая ножка. Или ручка. Или что там у него сейчас активничает.

Три года. Три года с той самой новогодней ночи, когда всё закрутилось. Свадьба была через полгода — скромная, только свои: Ева с Костей (они, кстати, до сих пор вместе и всё так же спорят о философии), родители Кирилла, которые так сильно ждали внуков.

Внуки уже есть. Один. Марк Кириллович Шереметьев. Два года. Сейчас он сосредоточенно копается в песке рядом с папой, пытаясь загрузить совочек в игрушечный самосвал. Получается пока плохо, но упрямства в нём — на десятерых.

Кирилл сидит на корточках рядом с сыном, полностью поглощённый процессом. На нём простые джинсы и футболка, волосы растрёпаны, на носу — след от песка (Марк постарался). Выглядит он до смешного домашним. И до умопомрачения любимым.

Я смотрю на них и чувствую, как сердце заходится от нежности. Мой суровый босс, превратившийся в идеального мужа и отца. Кто бы мог подумать три года назад, что этот бабник-холостяк будет вот так сидеть в песочнице и обсуждать с двухлетним сыном, как правильно грузить песок?

— Мама! — Марк замечает меня и машет совочком. — Мама, смотли!

— Вижу, милый, — улыбаюсь я. — У тебя отлично получается.

— Папа помогай, — серьёзно кивает он и снова возвращается к своему важному делу.

Кирилл поднимает на меня взгляд. В его глазах горит то самое тепло, которое не исчезло за три года, а только стало глубже. Он подмигивает, и я чувствую, как щёки краснеют.

Я встаю со скамейки, подхожу к ним. Кирилл выпрямляется, обнимает меня за талию.

— Устала? — спрашивает он тихо.

— Немного, — признаюсь я. — Этот маленький… сегодня особенно активный.

Я глажу живот и улыбаюсь.

— Наверное, футболистом будет, — усмехается Кирилл. — Как старший брат.

— Марк не футболист, — возражаю я. — Марк — строитель. Он песок грузит.

— Значит, один строитель, один футболист, — подводит итог Кирилл. — Идеально.

Я смотрю на него, на сына, на свои округлившиеся формы, и меня накрывает волной вдруг нахлынувшего воспоминания. Тот самый спор. Та самая новогодняя ночь. Те самые безумные правила.

— Слушай, Шереметьев, — говорю я, и в моём голосе проскальзывают озорные нотки.

Он сразу напрягается. За три года он научился распознавать этот тон.

— Женя, нет.

— Что «нет»? Я ещё ничего не сказала.

— Я уже чувствую подвох, — он прищуривается, но в глазах пляшут смешинки. — Ладно, говори.

— Давай поспорим? — предлагаю я. — Кто первый уложит Марка спать сегодня, тот завтра имеет право на законный выходной. Лежать на диване, смотреть сериалы и ничего не делать.

Кирилл смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом переводит взгляд на сына, который уже успел перепачкаться песком с ног до головы. Потом снова на меня.

— Женя, — говорит он серьёзно. — Больше никаких споров. Никогда.

— Почему? — удивляюсь я.

— Потому что в прошлый раз наш спор закончился тем, что я чуть не сошёл с ума от желания, — он наклоняется, целует меня в висок. — Потом тем, что мы нарушили все правила. Потом свадьбой. Потом Марком. И теперь вот этим, — он гладит мой живот.

— И что плохого? — я поднимаю на него глаза.

— Ничего плохого, — он улыбается. — Всё прекрасно. Но можно ведь было дойти до всего проще. Без длительного воздержания. В общем, вместо спора — предлагаю разговаривать. Если ты хочешь отдохнуть — ложись и отдыхай. Мы с Маркушей сами всё сделаем.

Он наклоняется к сыну:

— Правда, Марк? Мы же справимся без мамы?

— Да! — серьёзно кивает Марк и снова тычет совочком в песок. — Папа готовь.

— Папа готовь? — переспрашиваю я.

— Ну, ужин, — поясняет Кирилл. — Я за последние три года неплохо прокачал кулинарные навыки. Макароны с сыром — мой коронный номер.

Ой, ну прямо за три года. Он всегда это прекрасно умел делать. Мой муж полон талантов, просто не любит признавать их.

— Марк их обожает, — улыбаюсь я.

— А ты?

— А я обожаю вас, — я тянусь к нему, целую в губы.

Марк тут же требует внимания, дёргая меня за подол платья.

— Мама! Тоже!

— И тебя, мой хороший, — я наклоняюсь, целую сына в перепачканную песком щёку. Он довольно хихикает.

Кирилл обнимает нас обоих, прижимая к себе.

— Ты у меня чудо, — шепчу я ему на ухо. — Вы оба.

— Знаю, — усмехается он. — И второе чудо скоро будет.

Я кладу руку на живот, чувствуя, как внутри снова толкается маленькая жизнь. Солнце светит, птицы поют, в песочнице возится наш сын, а рядом — любимый мужчина.

И я думаю: а ведь всё начиналось с дурацкого спора, новогоднего корпоратива и золотого платья с заячьими ушками. Кто бы мог подумать, что это приведёт нас сюда.

— О чём задумалась? — спрашивает Кирилл.

— О том, что жизнь — удивительная штука, — отвечаю я. — И о том, что я люблю тебя.

— Я тебя тоже, Жукова. — Он целует меня в макушку. — Я тебя тоже.

— Шереметьева, — поправляю я.