Сьюзен Айзекс - Волшебный час

Ясное дело, услышав такое, легче всего сказать: он все еще держится за мамочкину юбку. Но ситуация сложилась иначе. Истон не был маменьким сынком. В синем блейзере, загорелый, он походил на легкомысленного наследника солидного состояния. Хотя по натуре был неприхотлив. Мой отец им совершенно не занимался — так, от случая к случаю рыгнет где-то неподалеку. А потом он и вовсе исчез с горизонта, вскоре после того, как Истону исполнилось шесть. Мать, хотя и явно предпочитала Истона мне, каждый цент вкладывала в повышение своего собственного Личного Качества. Если ей приходило в голову доставить сыну удовольствие, она покупала стодолларовый билет на выступление каких-нибудь гиперкинетиков из племени маори, поборников англиканской церкви, устроенное на газончике одного из богатых имений (с креветками в ледяных лодочках, сделанных в форме лебедей). Как бы то ни было, Истон унаследовал от матери ее сладкие грезы, хотя, в отличие от нее, никогда не терял почвы под ногами. Он абсолютно не похож был на типичного бриджхэмптонца, который теряется в толпе отдыхающих. Он пивал шампанское в богатых домах, но никогда не хмелел. И как бы много времени ни проводил в роскошном обществе — твердо знал, что к этому обществу не принадлежит, что, в сущности, беден и вдобавок ко всему не одарен личностным магнетизмом, который притягивает деньги.

Так что идея о покупке Истоном собственного дома или снятия квартиры была абсолютно мертворожденной. И то, и другое требовало стабильного дохода, и мой брат прекрасно понимал, что на нормальной работе — я не имею в виду нарезание лимонной корки прозрачными спиральками, — долго не продержится. Я уверен, что он ни разу в жизни не сел и не поговорил с матерью по душам: знаешь, мам, я умею играть в гольф, теннис и крокет, водить яхту, знаю, какие именно ботинки нужно носить в период от Дня Поминовения до Дня Труда [23]. Но по непонятным мне причинам, по прошествии каждых шести-восьми месяцев, меня отовсюду увольняют. Поэтому, если ты не возражаешь, я бы остался жить дома. К чему унижаться и заводить хозяйство где-то на стороне, а потом все это сворачивать и возвращаться обратно. Ведь так, мам?

В итоге присутствие Истона в доме устраивало их обоих. Он не тратился на плату за квартиру. А жизнь в большом доме далеко от дороги давала ему право относить себя к сливкам бриджхэмптонского общества. Ну кому из его знакомых пижонов могло прийти в голову вылезти из своих «порше», проверить, в каком доме он живет, и обнаружить, что он вовсе не является владельцем крупных земельных угодий? Кто из них, разнеженный теплым летним деньком, стал бы напрягаться, проверяя его платежеспособность, и выяснять, что его отец был вовсе не джентльменом, а горьким пьяницей, способным напрудить прямо на пол в местном кабаке?

(Я всегда называл друзей Истона «знакомыми». Он, как и мать, жил ради заезжих толстосумов. Получив права, он перестал обращать внимание на одноклассников и тусовался исключительно в компании «золотой» саутхэмптонской молодежи: в братстве тех, что цедили сквозь зубы: «Мой папа работает на Уолл-стрит, а я буду еще круче». И совершенно не важно, кем был каждый из них в отдельности: у всех у них были яхты и гольф-клубы, куда они приглашали Истона, однокурсницы их жен, с которыми его знакомили. Все его приятели было абсолютно взаимозаменяемы: очень загорелые, умеренно богатые и слегка глуповатые.)

Так что домашнее окружение вполне устраивало Истона. Думаю, что и мать была довольна, что Истон всегда под рукой и может выполнить всю мужскую работу по дому: постричь газон, заколотить ставни, проверить мышеловки в подвале. Сама она так и не превратилась в фермершу, несмотря на опыт жизни с мужем-фермером.

Жизнь с Истоном под одной крышей давала матери возможность всегда иметь слушателя своих спонтанных монологов, которые никто иной выслушивать не стал бы. Бывало, за столом, расшвыряв еду по тарелке, она закуривала сигарету и — пых, пых, — рассказывала о французском платье миссис Престон Кортрайт за пятнадцать тысяч долларов, которое вышеозначенная особа попыталась вернуть обратно в магазин после того, как протаскала весь вечер на одном из светских приемов. Или разговор зацикливался вокруг слухов: мол, мистер Эдвард Дадли, супруг коротышки миссис Эдвардс — пых, пых, — отбыл в неизвестном направлении в компании пухлявой семнадцатилетней фройляйн из Мюнхена. Или — тут мать обычно стряхивала пепел — как она сама избрала настолько тонкую дипломатическую стратегию, что наконец-то ее назначили заместительницей помощницы распорядительницы на ежегодном коктейль-приеме саутхэмптонского музея искусства.

Истон не унаследовал претенциозности, холодности и абсолютной никчемности матери. В отличие от меня, он обладал терпением внимать ее словесным излияниям на тему светскости и вовсе не желал ей при этом поперхнуться и умереть, поедая один из этих дурацких протестантских сэндвичей с салатом.

Я бы не сказал, чтобы брат и мать были особенно дружны и много общались. Мать жила в спальне на первом этаже, а Истон оккупировал второй. Сомневаюсь, что они стремились почаще бывать вместе. Да, в сравнении со мной, Истон был ее отрадой и гордостью, но в сравнении с тем, что она от него ожидала — стать президентом крупной биржи или главой юридической фирмы на Уолл-стрит, — он выглядел неудачником.

Но очень хорошо одетым неудачником.

Мы позвонили в дверь, и она открылась. В этот момент Робби Курц пережил сильное нервное потрясение.

— Истон Бреди, — представился мой брат и протянул Робби руку.

Робби машинально ее пожал и уставился на Истона. Потом пару раз моргнул, будто бы желая прояснить зрение. Думаю, он силился представить меня на два года моложе, и это ему с грехом пополам удалось. Но перед ним стоял франт в серых шерстяных брюках, бледно-голубой рубашке и сапфирового цвета свитере с треугольным вырезом, породистый, обеспеченного вида мужчина, поправляющий волосы — волосы, которые были слегка длинноваты. Вид этих волос не был неопрятен, не напоминал о временах хиппи, — нет, эти волосы будто бы говорили: извините, что мы такие длинные, но мы с хозяином только что вернулись из путешествия по Бермудам на собственной яхте.

И спустя полчаса Робби все еще продолжал украдкой бросать быстрые, недоверчивые взгляды, переводя глаза с Истона на меня и обратно. Мы расположились в гостиной, Робби — на складном карточном столике, Истон — напротив него. Когда-то эта комната была моей спальней. Ребенком Истон строил на этом столике модели кораблей. Теперь столик был покрыт золотистой тканью, напоминающей мне об узких золотых полосках на клавишах пианино в старых фильмах. Эта ткань почти скрывала тонкие металлические ножки. Я сидел у брата за спиной, на старой сломанной кушетке, которую он скорее всего приволок с дешевой распродажи. У старого психоаналитика из клиники в Саут-Оуксе была точно такая же, только темно-коричневая.