Сьюзен Айзекс - Волшебный час

А как быть с этой угрозой, о которой сообщил Грегори? Знаете, для меня, спеца по убийствам, эта фраза «тебе, подонок, не удастся больше так обращаться со мной», значила гораздо меньше, чем невнятное «погоди, я до тебя доберусь» или уж совсем недвусмысленное «я оторву тебе яйца и тебе же на шею намотаю!».

Во время нашей беседы Бонни обмолвилась парой слов о своем визите на площадку, но у меня создалось впечатление, что старина Сай сам просил ее заскочить и пообщаться, что они облобызали друг друга, что он сказал: «А, Бон, как раз я познакомлю тебя с Джонни, самым нашим крутым парнем», и они немного поболтали о неблагозвучных причастиях в тексте ее сценария.

И как прикажете понимать этот сюжет с «экскурсией» по дому? На фига такому расчетливому дельцу, как Сай, портить отношения с Линдси и приводить в дом бывшую жену-дылду, — видите ли, осматривать спальни-люкс, необъятные шкафы и королевскую кровать размером с ипподром? Какой смысл ему было показывать Бонни дом, как бы говоря: «Милая, напрасно ты отказалась от алиментов!» Что, он до такой степени хотел ее обидеть? Таким был негодяем? Или тут сама Бонни внесла свою лепту? И зачем она мне об этом рассказала? По простоте душевной? Или кто-то ее там застал, возможно, за чем-то предосудительным — когда она рылась в шкафу, забирала что-то, ей не принадлежащее? Хватило ли у нее ума сообразить, что мы сняли отпечатки пальцев со всего — начиная от дверных ручек и кончая лезвием любимого кухонного ножа Мэриэн Робертсон?

Да провались она пропадом, эта Бонни! Целый день мысль о ней не давала мне покоя. Я твердо знал, что в моих глазах Линдси не годилась Бонни в подметки. Я думал, что, увидев Линдси, я испытаю хоть дешевенькое волнение, и что же? Хваленая кинозвезда вообще оказалась мне до лампочки. Линдси, принявшая величественную позу на фоне окна, выглядела такой фальшивой после «естественной» Бонни.

Велика важность. Бонни в хорошей форме, и она… Ну, не знаю. Как-то развлекла меня, что ли. Я не мог сосредоточиться на собрании и злился оттого, что зациклился на Бонни, я вел себя как полный идиот. С точки зрения здравого смысла, я уже нашел все, чего желал. Линн — красивая, славная, молодая. А я расселся тут и, зажмурившись, представляю, как мои пальцы скользят по шелковистым плечам Бонни. Но ведь у нее может быть совершенно другая кожа — или липкая и влажная, или шершавая, как у ящерицы, а то еще все тело может быть покрыто мерзкими расплывчатыми веснушками.

Я не мог понять, что со мной творится. Далась мне эта Бонни Спенсер! Дался я сам себе! В конце концов, прав был Грегори, который в точку попал, назвав ее простушкой. Глаза? Глаза как глаза — ну, цвет интересный. Нос? Обыкновенный нос. Губы? Я уж и забыл какие — скорее всего бледные, бескровные. Не обратил внимания. Так какого дьявола я хотел… Я не мог даже сказать «хотел увидеть». Я просто ее хотел.

Ну и Бог с ней, с реальностью. Слишком приятны мои фантазии, чтобы открывать глаза. Я снова в ее кухне. Я бросаю пиджак на пол. Развязываю галстук, расстегиваю рубашку и сдираю с Бонни лифчик, чтобы прижаться кожей к ее коже… В этот момент я вздрогнул от оглушительных аплодисментов. Я встрепенулся и взглянул перед собой. Дженнифер, обнажая в улыбке измазанные помадой зубы, сходила с подмостков.

Да, господин женишок, нервишки у вас ни к черту. Вот в чем загвоздка, точно. Проведешь полжизни в пьянстве, блуде, тешась иллюзиями на свой счет («Сегодня только три бутылочки»), да к тому же регулярно обманывая своих сестер по греху («Ах, дорогая, как ты прекрасна, как я тебя люблю») — а в одночасье другим не станешь.

На сцене возник Вилли, председатель собрания, — мотоциклетный механик, местный амбал в клетчатой рубашке. Несколько лет назад ему выбили в драке зубы. Десны у него были что надо: как после прямого попадания артиллерийского снаряда. Он шепелявил.

— Будем шчитать, што вштреча удалашь на шлаву! — прогремел он. — Время жакруглятьша. Вше, у кого ешть охота, милошти прошим пришоединитьша к нам в Ушпокоительной молитве.

Господи, неужто только я один мучился от того, что не мог смотреть на вещи просто? Или я опять по уши в дерьме и помышляю о саморазрушении? Вроде того, чтобы послать ее на фиг, что равносильно было послать на фиг счастье, стабильность, шанс вернуть себе человеческий облик. Неужели я все еще жаждал отключиться?

Настал час молитвы, и все мы, сорок пять душ, встали и сложили руки перед собой. Я изо всех сил сжал ладони. Я чувствовал тепло единения в этом порыве, даже с кретином яппи в белых теннисках, что стоял справа от меня. Я думал: вот зачем я здесь. Мне нужна поддержка. Мне не справиться одному. Эти люди мне необходимы. Мне нужен Бог. Мне нужна…

Но я не в силах был совладать с мыслями о Бонни. Что-то с ней не то, пульсировало в моем мозгу. Вдобавок, объективно, повода заводиться не было ни малейшего. Но я все представлял и представлял, как я целую ее теплую гладкую кожу…

— Господь, даруй мне успокоение… — мой голос прозвучал неприлично громко.

Да, наверное, нужно было смотреть на вещи проще. Признать, что Бонни из породы тех женщин, которые, невзирая на ординарную внешность, обладают даром притягательности, — даже тогда, когда становятся слишком старыми, чтобы вызывать желание. Не хозяйственная, не красивая женщина, мимо которой на улице пройдешь и не оглянешься, но которая в более тесном общении знает, чем тебя взять. А может, она и не пыталась. Может, это у нее происходит бессознательно, может, она подает примитивные, действующие на подсознание сигналы или выделяет особый, тонкий, женский, животный запах. Чем бы это ни было, я совершенно не собирался позволять этой силе править мной.

— …Смириться с тем, что я не в силах изменить, — молился я. — Дай мне мужество изменить то, что в моих силах. И мудрость узнать разницу.

Аминь.

Дом моей матери, старая постройка из полуразрушившихся от ненастья кедровых бревен и обширным передним крыльцом, должна была выглядеть очаровательной, оригинальной или уж по крайней мере — уютной. Как бы не так. Слишком много деревьев росло вокруг дома: могучие дубы, тенистые, вечно влажные клены, мрачные ели. Под их сенью дом отсырел и покосился. А уж внутри… Там всегда было промозгло, особенно в гостиной, и если пробыть там достаточно долго, даже интимные места начинали плесневеть. Ничего удивительного, что после Вьетнама я пробыл дома три дня, отвалил и уж больше не возвращался. А мой брат, напротив, никогда из дома не уезжал.

Ясное дело, услышав такое, легче всего сказать: он все еще держится за мамочкину юбку. Но ситуация сложилась иначе. Истон не был маменьким сынком. В синем блейзере, загорелый, он походил на легкомысленного наследника солидного состояния. Хотя по натуре был неприхотлив. Мой отец им совершенно не занимался — так, от случая к случаю рыгнет где-то неподалеку. А потом он и вовсе исчез с горизонта, вскоре после того, как Истону исполнилось шесть. Мать, хотя и явно предпочитала Истона мне, каждый цент вкладывала в повышение своего собственного Личного Качества. Если ей приходило в голову доставить сыну удовольствие, она покупала стодолларовый билет на выступление каких-нибудь гиперкинетиков из племени маори, поборников англиканской церкви, устроенное на газончике одного из богатых имений (с креветками в ледяных лодочках, сделанных в форме лебедей). Как бы то ни было, Истон унаследовал от матери ее сладкие грезы, хотя, в отличие от нее, никогда не терял почвы под ногами. Он абсолютно не похож был на типичного бриджхэмптонца, который теряется в толпе отдыхающих. Он пивал шампанское в богатых домах, но никогда не хмелел. И как бы много времени ни проводил в роскошном обществе — твердо знал, что к этому обществу не принадлежит, что, в сущности, беден и вдобавок ко всему не одарен личностным магнетизмом, который притягивает деньги.