Щенок - Крис Ножи
Пальцы подрагивают, шерсть колет щеки, Даня высовывает язык — сладкой, как мед и взбитые сливки, — касается кончиком ткани, ведет плашмя, приглаживая ворсинки. Язык прячется между влажных губ, за стеной зубов, взгляд плывет, колено медленно опускается на постель. Даня ложится боком, кладет шарф на подушку, рядом с лицом, губы дрожат — и он делает жадный вдох, рука ныряет под черту ремня, пуговица давит кожу. Молния жужжит, расходится, член ложится в ладонь — тяжесть органа, нежность плоти; твердость камня и жар костра, все сжирающего внутри. Пальцы сминают в кулак головку, ведут вниз, до лобка, скользят подушечками по вздутым венам, несущим к навершию кровь, поднимаются снова и нить уздечки дразнят. Даня жмурится и скулит, закусив губу, шерсть шарфа колется и кусается, трет щеку до красноты, и хочется плакать,
говоришь, что я маленький, но быть большим = уметь принимать решения, и я все решил, я люблю тебя, Дана, так люблю, ты и представить себе не можешь! Мне так хочется быть в тебе, в тесном бархате жара внутри нутра, хочется быть над тобой, в черноте твоих глаз тонуть, быть с тобой — негу с плеч, нежность с губ ртом своим зачерпнуть. Скажешь — школьник, и не могу описывать книжно, пафосно и красиво, чувствовать глубоко; но кожа твоя — сладкий мед и белое молоко; я у колен твоих падаю наповал — я колени твои вечность бы целовал;
стон застревает в глотке, Даня хрип сглатывает, давится слогом: «не отдам никому» по кольцам трахеи скользит наружу, он рот затыкает шарфом, утыкается в шерсть лицом. Судорога сводит икры, ток поднимается с ног, выжигает круги под веками, и Даня точно знает, чего стоит жар в аду, что значит огненная геенна –
я в этом костре столько лет страдал, слушая треск поленьев, чувствуя пламя внутри костей, что теперь — о, Дана! — теперь ты сгоришь моей! Я приучу тебя к ласке, я научу просить, ты станешь больной, зависимой, на любовь мою взглянешь, как в зеркало, и я повалю тебя на постель, раздвину ножки твои коленом, нырну под платье, и все, что нужно, — это твои целовать ключицы, бледную шею и след удавки; глубину ямки яремной исследовать языком, быть нежным, ласковым, но и грубым тоже –
рука ведет сверху вниз, быстро крадет сантиметры кожи,
Даня кончает толчками и заливает джинсы.
Дыхание лаем срывается в стылый воздух.
Он поворачивается на спину, в потолок глядит, грудь ходуном ходит. Даня прячет обмякающий член в трусы. Вдох-выдох-вдох, тело горячее остывает.
Безумие оборвалось на остром, колющем пике, и Даня прикрывает глаза ладонью.
Холодный дневной свет путается в шторах, и яркость освещения контрастирует тем ночам, когда Даня лежал на изрезанном матрасе в своей комнате и смотрел сквозь бетон на постель Даны, туда, где она должна спать. Лежал, приоткрыв пульсирующие, искусанные губы, блестящие от слюны, и мучил изнывающий уже член, представляя позы, тесное тепло, жадный ротик, зубки и язычок за зубами — и ночь сменяла ночь, и фантазия скоро станет реальностью. Он для этого все сделает, до конца дойдет, не споткнется даже.
Больной. Отбитый наглухо. Конченый. Костя говорил, что расскажет учительнице, что Даня псих, что ненормально это — так любить, что это болезнь, а не любовь вовсе, что адекватные люди так не любят; говорил, что расскажет учительнице и та сдаст его в психушку — и тогда Даня никогда не увидит Даны. Даня жалел Костю, и это чувство он задушил — видел, как оно гасло в преданных щенячьих взглядах, когда он учился убивать лучшего друга.
Заткнуть.
Задавить.
Заглушить.
Жалость в себе уничтожить всего сложнее, и часто это чужими руками делается — Андрея, Ани, — Даня лишь добивал остатки; потом, держа за мягкие шкурки, убирал кровавые тельца в пакеты-майки и прятал в углах заброшки; потом, чиркнув спичкой, бросил огонечек в тряпки, смоченные в бензине, прямо на детскую руку, торчащую из-под мокрых от крови лохмотьев футболки.
Кость фантазии обрастает мышцами, массой, плотью — и если для этого надо грязи напиться, Даня досыта нахлебается.
Будет утро — и будет тепло от тела, будет полоска от простыни на спине, поцелуй в плечо, щеку, по линии челюсти, будет завтрак, будут объятия до боли в ребрах, будут признания.
Все будет.
Не возможно, не может быть, не наверное и скорее всего; без гребаного если — только когда.
Поднявшись, Даня смотрит на смятую простынь. Здесь Дане станут сниться сны — и это только первый шажочек к той реальности, что он готовит, это только репетиция семейной жизни; а ведь однажды они станут семьей, нормальной, как у всех, когда от отца не несет перегаром так, что хочется сблевать, когда мать не валяется в желтой вонючей луже, когда детей не затыкают табуретом и железными кружками. Семья Дани и Даны — это дом, пахнущий едой, да так, чтобы слышно на площадке; это торт со свечами и гора подарков в шуршащей бумаге на праздники; это нежность касаний в кончик носа, это поцелуй в шею; это держаться за руки и катить коляску, откуда доносится детское лепетание. Детей нарожают столько, сколько она захочет, маленькие, теплые, с раскосыми глазами и, если повезет, с его светлой макушкой.
Ребенок — самая надежная цепь, хорошо, что Дима не дошел до этого своим бедным умом. Даня улыбается сам себе.
Сперма подсыхает, стягивает кожу тонкой пленкой под пупком, Даня поправляет футболку, брезгливо морщится, поднимается с постели рывком, и, не застегивая джинсов, идет по темному коридору в ванную. На новой бельевой веревке сушится полотенце для рук, на раковине — пустота, только его щетка стоит в стакане. Ни тонального крема, ни скраба с абрикосовыми косточками в зеленой упаковке, который Даня видел у Даны дома, — как будто ее вообще тут нет. Пришла, бросила пакет с вещичками, а собираться к себе планирует подниматься? Как в ночлежке, значит? Даня ухмыляется краешком губ, уходит на кухню и возвращается с упаковкой зубной щетки, вынимает из пластика, ставит в стаканчик. Нет, любимая, никакого туда-сюда, ты здесь надолго — сначала на сегодня, потом на завтра, потом я оставлю тебя здесь навсегда. Вот уже и щетка здесь — он осторожно поворачивает головки друг к другу, и щетинки соприкасаются.
— Целуйтесь, — шепчет он, и правое веко залипает так, что его приходится открывать пальцем. Завтра Даня войдет, пока она чистит зубы, посмотрит в зеркало, их взгляды пересекутся
