Щенок - Крис Ножи
— Значит, ужином угощу. В центре суши-бар какой-то открылся. Рыба и рис. Говорят, вкусно. Пойдем, а? — мужские пальцы грубо сгребают объявление с дырой там, где держалась «любовь». Он подносит к глазам и смотрит на Дану в образовавшуюся щель. — Даже приставать не стану. Слово офицера. А потом до подъезда проведу — под конвоем пойдешь, не тронет никто.
Дана улыбается тусклой улыбкой, кидает в него ручкой — дурак! Идиот наивный — кто меня тронет, когда у меня нож с берестой в ручке лежит в сумке, ждет ладони? Теперь-то она готова, теперь не застать врасплох, теперь она точно знает: это не машина показалась в потоке, это не просто «цвет, как у него», это точно Дима. Пусть сил действительно ударить нет — есть только нож в сумке, острота лезвия, но этого уже достаточно, чтобы стать спокойнее.
В это время, в квартале от редакции, в квартире номер девять, Даня готовился встречать Дану. Сегодня, на счастье, ко второй смене, поэтому времени много. Прибрался он в тот же день, как Андрея завернули в его же засаленное тонкое одеяло и, уложив на брезентовые носилки, вынесли в «газельку» с надписью «Ритуальные услуги» на борту. Ребята не церемонились: ручка выскользнула, и башка покойника сбрякала о порог квартиры. Потом парень чуть старше Дани вернулся и потребовал пятисотку за заботу — Андрей залез к нему в карман последний раз. Проводив гостей, Даня в первую очередь вымыл пол на кухне и в коридоре — руками, а не шваброй, чтобы дочиста, с силой отжимая тряпку в пластиковое пятнадцатилитровое ведро, которое досталось вместе с груздями от соседки напротив, той, что скончалась еще в седьмом году. Потом, конечно, комната Андрея — господибожемой, ну как может засраться человек! В нос ударило так, что заслезились глаза. Пахло гниющим заживо человеком, кислой, нестираной одеждой, застарелой мочой.
Масштаб при свете впечатлял — Даня встал в дверях, прикрыв рот рукой и с брезгливостью рассматривая этот пиздец. Посередине — тонкий ватный матрас в бурых и желтых разводах. Здесь Андрей потел, здесь пил и разливал спиртное, здесь мочился под себя, когда отрубался в алкогольном обмороке. Рядом — несколько пятилитровых «сисек» «Багбира» и батарея темного пластика крепкой «Охоты» на два с половиной литра вперемежку с прозрачным стеклом водки. Некоторые пустые, некоторые — с мутной желтой жидкостью, и Даня едва сдерживает рвотный позыв. Вот сука, ссал прям тут. Обои черные от курева — все-таки дымил в комнате, подлец, — на пыльном подоконнике высятся горы посеревших бычков.
Стянув с себя футболку и обмотав ткань вокруг лица, Даня вошел, чувствуя, как подошва тапочек прилипает к полу на каждом шаге. Рука в плотной перчатке сжимала черный плотный пакет на двести литров.
Спустя три смены перчаток комната перестала выглядеть как свинарник, матрас отправился на помойку. От Андрея не осталось даже мусора.
Пары смеси «Санокса», хлорки, уксуса и лимонной кислоты выжгли слизистую в носу, горле — и кашель до сих пор рвет легкие. Даня открывает дверцу интеллигентно урчащего «Электролюкса», раскладывает продукты. Погода кажется теплой только из дома, пока глядишь на снежок, прилипающий к стенам, но на деле из-за влажности мороз жуткий. Даня вытирает текущий с холода нос и кладет на полку куриное филе на подложке. Потушит на ужин в томатной пасте, отварит макарон, сделает бутерброды с сыром — его подплавит в духовке, чтобы стекал по ребру батона. Закашлявшись, Даня вдруг морщится от позора, вспоминая, как застыл перед вывеской «1000 мелочей», — на полном серьезе планировал зайти и купить свечи. Ха-ха! Свечи, блять, и курица с макаронами.
Чересчур. Подумает, что я щегол какой-то.
Пальцы нащупывают в пакете бумажную коробку. Мюсли, с шоколадом и фундуком, стоит такая триста с чем-то рублей. Для Даны — не жаль вообще, ни семи тысяч на цветы, ни трех сотен на завтрак, он бы вообще деньгами ей слезы вытирал, как платочком. Это ведь просто бумага, только вот побольше бы таких бумажек в кошельке, а то похудел с такими тратами. Но ничего. Скоро налички на все хватит. Даня ставит мюсли на стол, к банке кофе. Денег не жалко — жалко, шкафов нет, как у Даны дома. Вот бы она вышла к нему, теплая еще ото сна, с красной полосой от подушки на щеке, вот она потянулась за мюсли, встала на цыпочки — и футболка бы задралась, обнажая белье, и Даня бы сел на колени, повел ладонями с напряженных икр к бедрам, прижался губами к молочным и мягким ягодицам.
Ах, Дана, у меня к тебе такой голод! Я бы кусал, пил — пировал, широким ртом вел, вкус слизывал, растирал языком о нёбо, я бы тобой наелся вдоволь. Блять, ну за что эта пытка! Почему так корежит, откуда ломка? Ты ведь теперь в моей квартире!
Даня прижимается лбом к косяку двери, ведущей к бабушке в комнату. Он не помнит, как тут оказался, — просто мягко и деликатно хлопнула дверца холодильника, и ноги сами понесли к покойной бабке под дверь. Дана пришла утром, бросила на диван пакет из «Магнита», обозначила территорию — и теперь нельзя туда, теперь эта дверь ведет к Дане в комнату.
Ключ в кармане весит тонну, ключ жжет кожу сквозь ткань кармана — и ключ оказывается в руке.
Запереть.
Завладеть.
Зацеловать.
Дождаться, когда локоны темным нимбом разложатся по подушке, повернуть ключ, положить на язык — сглотнуть, чтобы упал в желудок, окислился и разрушился.
Пол скрипит, когда Даня входит, переступая с пятки на носок. За стеклами чехословацкой стенки, где раньше звенели салатницы и фужеры, теснятся книги. Воздух — колючий, Даня выморозил комнату, чтобы стало свежо, открыл окна настежь. Ковер глушит шаг, и Даня замирает посреди комнаты, уставившись на диван. Тот застелен новым, хрустящим бельем, вызывающе белым в сравнении с пожелтевшими от времени обоями. В руке зажат шарф, он теплый, он пахнет дорогим парфюмом, он снят с шеи Даны и еще помнит аромат молочной кожи. Сладкой, как мед и взбитые сливки. Даня медленно, как во сне, подносит шарф к лицу, вдыхает шумно, зарывается носом, прикрывает дрожащие
