Уильям Блум - Кентерберийская сказочка

Вобрав голову в плечи, он накренился на сторону. Они едва не упали, но ему удалось высвободить правую руку из рукава и засунуть ее внутрь плаща. С левой рукой он проделал то же самое. Обе руки – под плащом. На лице его сияла победная улыбка.

– Хорошо?

– У тебя руки холодные.

– Когда у тебя холодные, мне нравится.

– Ты совсем с катушек съехал. Холодно, Тристрам. Не надо.

Бог знает, что они делали внутри плаща. Там явно происходило что-то загадочное. Что-то тревожное. Но что именно – я не видел. Дженни перестала протестовать, а лицо Тристрама из победного стало сосредоточенным.

– Я тебя не чувствую, – пожаловалась Дженни.

– Просунь руки за спину.

Руки ее оказались между ними. Он вовсю шуровал руками, плащ вспучивался там и сям. Что-то у них происходило. Этот чертов плащ ходил ходуном. Неужто они в плаще свили себе гнездо любви? И прямо в нем занимаются любовью? В плаще? А для меня местечка не найдется? Подумаешь, еще одно тело. Ну, может, не самое мускулистое, но всего одно, а? Обещаю никому не мешать.

Головы их болтались вверх и вниз, тела изогнулись вперед. Они все время перебирали ногами – не потерять равновесие, под плащом словно ходили огромные желваки, что-то перемалывали жернова. Потом повисла жуткая тишина, я слышал только их дыхание. Короткое, резкое – так дышат люди довольные, счастливые, удовлетворенные. Движения их ускорились, она что-то забормотала. Я не разобрал, но Тристрам буркнул что-то в ответ. Плащ заколыхался, как корабль в бурю. Его болтало взад и вперед. Разворачивало вокруг оси. Едва не опрокидывало. Внезапно распрямляло. Желваки готовы были прорвать кожу плаща. Я весь вспотел, мне хотелось дышать в такт с Дженни, задыхаться вместе с ней, вместе с ней стонать, работать бедрами вместе с Тристрамом. Волны от его толчков доходили до меня, я стоял, стиснув зубы.

Исторгаемые ею звуки стали громче. Господи, сделай так, чтобы эти звуки никого не разбудили. Пусть их никто не трогает. И меня тоже. Под плащом творилось что-то несусветное, голова Тристрама зарылась в шею Дженни. Господи, ну, что тебе, жалко? Пусти меня туда. Плащ прошило судорогой. И меня. И тотчас наступил почти полный штиль.

Они задышали глубоко, послышались слова нежности и ласки.

Идти они не смогли – оказалось, что брюки Тристрама сползли к самой земле. Обоим пришлось присесть, и он натянул брюки. Они захихикали.

– Мы психи, да?

– Мм-мм.

И они пошли, заковыляли назад, к дому. Я смертельно устал, вымок, вывозился и вспотел. И тоже через сад заковылял к дому.

ГЛАВА 22

На следующей неделе на свидание в сарае они ходили дважды, и оба раза оно длилось всего минут сорок. Я рад, что они дали мне щадящий режим. Дело шло к экзаменам, и напряжение возрастало, к тому же каждый вечер отец вывозил меня на вождение. Лишь однажды мы с Тристрамом вместе шли в школу и разговор вели исключительно об учителях. И в школе неделя прошла спокойно. Если что меня и встревожило – слегка – так это свара на крокетной площадке между Тристрамом и кем-то из его одноклассников, но она погасла так же быстро, как и вспыхнула, и придавать ей серьезного значения я не стал.

– Холланд, а я тебя в субботу видел.

– Что же не поздоровался?

– Ты был не один. Держал ее за ручку.

– И что?

– Ничего. Просто видел вас вдвоем. Куда вы направлялись? В лесную чащу?

– Что ты мелешь?

– Ничего. Просто так. И чем ты с ней занимался?

– Не твое собачье дело. Сгинь.

– Значит, занимался?

– Чем?

– Ну, ты даешь. Как думаешь, чем? Не ковыряньем же в носу.

– Не суйся, куда не надо, слабоумный.

– Что это мы так нервничаем? Я просто спрашиваю. Из чистого любопытства. Значит, все-таки занимался. Смотри, пронюхают ее родители – или школа.

– Много ты понимаешь. Вообще, по-моему, ты хочешь, чтобы я тебе башку оторвал.

– Да ну? Может, ее на помощь позовешь?

– Нет. Сам управлюсь. Так и быть, не сейчас, но, если запоешь про это еще раз – получишь все, что причитается. Слово даю. Понял?

В пятницу вечером Тристрам нанес мне визит. Пришел ко мне в комнату, стоял, переминаясь с ноги на ногу, и говорил о погоде. Этот взгляд мне был знаком. Я видел его и у других. Он начал было говорить о школе, но я перебил его.

– Кончай, Тристрам. Выкладывай, с чем пришел. Я знаю, ты хочешь о чем-то меня попросить.

Голос мой звучал так по-деловому, что мне стало стыдно.

– Откуда ты знаешь?

– Неважно. Так в чем дело?

– Если тебе это неудобно, так сразу и скажи, ладно?

– Само собой. Ну?

– Я люблю поп-музыку, ты знаешь. Завтра вечером в колледже искусств играет большая американская группа, и я хотел бы взять с собой Дженни. Папа сказал, что даст деньги на билеты и все прочее, и она хочет пойти…

– …но ее не пускает мама.

– Нет, не совсем так. Она говорит, что Дженни еще маленькая, да и я не намного старше, чтобы ее сопровождать. Я сказал ей, что таких, как мы, там будут сотни, но она сказала, что на других ей плевать, и вообще, если мы пойдем, а Вероника нет, это будет по отношению к ней несправедливо. Тогда Дженни сказала, что она уже предлагала Веронике, но та отказалась – но тут Вероника передумала, она, мол, пойдет с удовольствием.

– И что?

– Ну, – он улыбнулся мне хитроватой улыбкой, – если ты ничем таким не занят и тоже не прочь на них посмотреть, можешь прихватить нас с собой – мы тебе мешать не будем. Что скажешь?

– Ты, кажется, кое-что упустил, да? Он посмотрел себе под ноги.

– Я должен сопровождать мадемуазель Веронику, так?

Он в очередной раз переступил с ноги на ногу, а я стал обдумывать его предложение. Сводить детишек на танцы – идея соблазнительная. Но с Вероникой? Если кто-нибудь меня увидит с этой прыщавой кочерыжкой, моей жизни придет конец. Или не придет? Больше, чем сейчас, надо мной смеяться не будут, но, во всяком случае, я буду с девушкой о двух ногах и двух руках, с грудью и вожделенной мечтой всего рода мужского, заветной щелочкой. Это все-таки серьезная компенсация. Ничего себе, парочка – Вероника и я. Курам на смех. Но что я, собственно говоря, могу потерять? Репутацию? Получается, что терять мне особенно нечего. Я посмотрел на Тристрама и подумал о Дженни.

– Что ж…

Он поднял голову.

– Почему нет? И Веронику прихватим. В конце концов, всегда можно сделать вид, что ее просто нет, так же?

– Слушай, даже не знаю, как тебя благодарить. Я от тебя в отпаде.

И он засиял – ах, какой луч!

– Ну, тогда топай к Траншанам, а я через несколько минут подкачусь и разберемся, поедет с нами безобразная сестричка или нет. Идет?

– Еще как.

Он кинулся по лестнице вниз и выскочил из дома.

Да, положеньице. Ну кому придет в голову приглашать на танцы кургузую и безобразную кочерыжку, рядом с которой и стоять противно? Я посмотрел в зеркало. Что ж, ответ прост. Такое может прийти в голову мне. Да-да, мне. Именно мне. Каждая складка, каждый изгиб моего тела были оскорблением природе. Идиотское, вытянутое и подпухшее лицо на отвислых плечах, которые переходят в грушу – мое тело. Ну почему, почему меня сотворили на свет таким? Мало, что сотворили, так еще и вбили в голову, что быть таким – очень плохо. У меня засосало под ложечкой, глаза увлажнились. За что меня сделали таким несчастным и при этом дали разум, чтобы осознавать это несчастье в полной мере? Почему я должен смотреть на красивых людей и стонать от зависти? И почему так надо окружать меня красивыми людьми? Куда ни посмотришь – обязательно наткнешься на красоту. Не только по телевизору, в кино, в журналах или газетах – везде, куда падает Твой взгляд, ты видишь красоту. Какой сволочной мир!