Дженни Колган - Свадьба Аманды

— Огромная! Особенно если смотреть сверху.

Разница в росте у нас не меньше фута.

— Но все-таки он был славный, — настаивала я.

— Ублюдок бородавчатый.

— Что ж, иногда люди недолюбливают других без видимых на то причин.

— А что с ним стало?

— Я слышала, он нарисовал на бородавке второе лицо и теперь за плату выступает на вечеринках.

— Ого.

Некоторое время мы размышляли об этом. Я посмотрелась в зеркало. Или у меня по лицу пробежала мышь, или моя тушь для ресниц пошла в атаку.

Я решила сделать последнюю попытку:

— Понимаешь, если Аманда чего-то хочет, она этого добивается. Она очень целеустремленная, и ее не остановишь.

Неожиданно для себя самой я погладила Фрейзера по лицу.

— Значит, она очень и очень хочет тебя.

Фрейзер смотрел на меня затравленно:

— Ты действительно так думаешь?

— Да.

Он вздохнул.

— Ты очень сильно ее любишь? — спросила я. Внезапно мне захотелось высоких романтических чувств.

— Она была рядом после смерти папы, — тихо сказал Фрейзер. — И она… ты знаешь, хорошенькая, уверенная в себе, и она знает многих людей и вообще много всего. — Он опустил глаза. — И она действительно хочет выйти за меня замуж!

— А в это что, так трудно поверить?

Он ухмыльнулся:

— Не знаю.

Мы схлопотали несколько нестройных «о-го-го», вывалившись вместе из дамского туалета, но бригада официантов, обслуживавшая вече ринку, уже падала от усталости с ног, и одуревшей публике явно пора было расходиться. Фран так и не объявилась, и мне оставалось только отправиться домой в одиночестве. Я приветливо помахала Нэшу и отыскала в углу Энгуса, сосредоточенно приканчивавшего виски.

— Я ухожу, — объявила я.

— Ну, пока.

— Извини, — произнесла я второй раз за вечер.

— За что? — Энгус устало улыбнулся. — Обычная дискуссия, и все.

— Да, наверное. — О сцене в туалете я ему говорить не стала.

— Ты не хочешь мне рассказать, что творится между тобой и Алексом?

— Как-нибудь в другой раз. Когда время будет. Но не сегодня. Я еще минут двадцать, может, и продержусь, а потом отрублюсь на месте.

Я наклонилась, чтобы поцеловать его на прощанье. Неожиданно Энгус крепко меня обнял.

— Хочешь, поймаю тебе такси?

— Со мной все будет в порядке, — с признательностью сказала я. — Это же Холборн, что тут может случиться? Разве что заболтают до смерти.

— Ну, тогда спокойной ночи.

Я улыбнулась, повернулась и ушла побыстрее, пока меня не угораздило что-нибудь отколоть и все испортить.

На улице я заметила такси и уже вскинула было руку, как вдруг чей-то слабый голос окликнул меня из темноты.

Вопреки очевидному, я решила, что это злой дух явился за мной из мрака ночи. Потом разглядела руку и признала в ней нечто человеческое. Это внушало надежду.

Я приблизилась и склонилась над жалким существом.

— Господи, Алекс! Я тебя искала, но решила, что ты ушел.

— Мне было нехорошо.

— Что с тобой случилось?

— Он меня ударил. А потом я очень устал и лег спать. А потом проснулся и не знал, что делать. А потом ты пришла.

— Это потому что я ангел, — сурово сказала я. — Встать можешь?

Надо было выяснить, насколько плохи дела. Все еще вдрызг пьяный, Алекс обзавелся великолепным фонарем под глазом, но его патрицианский нос сохранил свою патрицианскую прямоту. Я помогла ему подняться.

— И еще меня стошнило.

— Это точно. — Я только сейчас обнаружила это, но не решилась оттолкнуть Алекса.

— Чарли?

— Не знаю.

— Фран?

— Не знаю.

Я вздохнула:

— Идем, ты…

Таксист, увидев, что я волоком тащу окровавленные, заблеванные останки, газанул прочь.

— Ублюдок! — завопила я вслед.

Часом позже под воздействием морозного ноябрьского ветра все мои пьяно-сентиментальные чувства испарились. Я костерила на чем свет стоит и Лондон, и вечеринки, и таксистов, а особенно — тот большой и вонючий мешок с картошкой, который мне приходилось волочь на себе лишь потому, что я была в него влюблена.

Наконец мы наткнулись на такси до такой степени ржавое и разбитое, что его владельцу было наплевать на наше состояние (судя по запаху, стоявшему в машине, пьяницы были его специальностью), и в половине третьего утра добрались до Кеннингтона. Дом был погружен в темноту. Алекс мечтал только о том, чтобы завалиться в постель, но я прямо в одежде запихнула его под душ и включила воду.

Алекс яростно взвыл. Я с размаху заткнула ему рот, но попутно сорвала перекладину с занавеской. Она обрушилась с жутким грохотом, и я замерла — зажимая Алексу рот, изогнувшись под немыслимым углом, под струями воды. Занавеска обволакивала нас, как саван — привидение, и в любой момент вся округа могла сбежаться и зашвырять нас башмаками. Растерянный Алекс смотрел на меня расширенными глазами. Я зажмурилась, прикидывая, куда податься, когда меня вышибут из квартиры.

Но ничего не произошло. Я выпуталась из занавески и прислушалась. Ни звука. Я выволокла Алекса из душа, и он покачивался рядом, пока я пыталась пристроить занавеску на место. В конце концов я решила плюнуть на все и свалиться спать — в надежде, что к утру все развеется.

Половина воскресного дня уже миновала, когда я выползла на кухню, отчаянно мечтая промочить горло. Я выдула полпинты молока — тьфу! — поскольку ничего другого не нашлось, и заставила себя заглянуть в ванную. Там царил идеальный порядок, словно накануне ничего и не происходило. Занавеска на месте, кровь смыта. Я на минуту задумалась, не приснилось ли мне все, потрясла головой, чтобы прочистить мозги. Гм, Линда?

Я робко постучала в ее дверь. Она открыла с таким видом, какой бывает в сериалах у женщин, когда их любовники удирают через изгородь за домом.

— Да? — Линда смотрела на меня сквозь свои толстые стекла.

— Я… Извини, пожалуйста, за занавеску для душа.

— Все нормально.

— Я… Я куплю новую или еще как-то…

— Все нормально.

Играть с ней в гляделки я не собиралась и потихоньку отступила назад, чувствуя себя довольно гадко. Затем вернулась в спальню со стаканом молока. Алекс все еще пребывал в бессознательном состоянии; под глазом у него сияли все цвета радуги.

— Алекс! — зашипела я. — Алекс, проснись! Я боюсь своей необщительной соседки. Кажется, она задумала зарубить меня топором. И оставить здесь, чтобы меня не могли найти три недели.

— Пфа!

Алекс попытался открыть глаза и обнаружил, что сделать этого не может. Наконец он сфокусировал взгляд на стакане молока и тотчас позеленел.