Бонни Камфорт - Отказ

Я сбросила туфли и улеглась на то самое место, где каких-нибудь пять минут назад сидел Ник. Ткань еще хранила аромат мыла. Вероятно, он очень часто моет руки.

Я закрыла глаза и расслабилась с единственным желанием забыть все, о чем сегодня здесь говорилось. Мне так не хватало Умберто!

Я повернулась набок и еще раз подумала о том, что всего несколько минут назад здесь сидел Ник. Зарывшись лицом в диванную подушку, я вновь ощутила его запах.

Проснулась я через два часа и сначала ничего не могла понять. Было совсем темно. Светящиеся часы показывали начало десятого. Поднявшись, я почувствовала головокружение. Горло саднило, а лицо горело.

К тому времени, как я добралась до дома, я уже была уверена, что заболела. Я еле успела добежать до ванной комнаты, как меня вырвало. Ныл каждый сустав. С огромным трудом я добралась до кухни, накормила Франка, и тут же снова побежала в туалет. После этого у меня уже не было сил двигаться, и я улеглась прямо на коврике в ванной. Через какое-то время появился Франк, обнюхал меня и жалобно завыл. Меня бил озноб.

Я завернулась в одеяло и забралась в постель прямо в одежде, чувствуя себя несчастной и одинокой. Я вспомнила, что горло болело еще вчера, но я заглушила боль витаминами и апельсиновым соком.

О том, чтобы идти завтра на работу, не могло быть и речи. Пришлось вылезти из кровати, взять записную книжку и отменить все назначенные встречи.

После этого я позвонила Вэл.

– У тебя ужасный голос, – сказала она, – чем я могу помочь?

– Дома полно всякого сока, приезжать не нужно, ты можешь заразиться. Может, ты меня подменишь? Я что-то плохо соображаю.

– Ну конечно. Диктуй телефоны. А антибиотики ты принимаешь?

– Нет, это вирусная инфекция. Я заразилась, ухаживая за Линдой Моррисон. Мне необходим только отдых и питье.

– Но если питье в тебе не задерживается, то, может быть, тебя нужно госпитализировать?

– Не волнуйся. Все будет нормально. Позвони мне завтра.

Я так не любила болеть, что сама мысль о больнице была ужасна.

– Если тебе от твоего самолечения станет хуже, я с ума сойду.

– Обещаю, что завтра утром вызову врача.

Мы попрощались, я выпила немного сока, но тут же бросилась в ванную комнату. Температура поднялась до тридцати девяти градусов, а живот сводило от спазм.

В одиннадцать часов зазвонил телефон, и, сидя в ванной, я услышала голос Умберто по автоответчику.

– Что, соблазняешь какого-нибудь счастливчика? А, может, читаешь в ванной свои книжки? Я сегодня узнал массу занятных французских выражений. «Quelle sabade!» означает «Сплошная ложь!», шепелявость они называют «un cheveu sur la langue», то есть «волосы на языке». Я тебе позвоню попозже, любовь моя!

Если бы я даже и хотела, то все равно не успела бы добежать до телефона, да и рассказывать ему, что заболела, все равно не собиралась.

Мне всегда была ненавистна мысль о том, что когда-нибудь мне понадобится помощь и уход. Я до сих пор помнила, как в детстве мама растирала меня спиртом, читала мне и расчесывала меня, если я заболевала. Тогда я чувствовала ее удовлетворение от того, что я полностью в ее власти, поэтому всегда скрывала болезнь до тех пор, пока это удавалось.

Я провела ночь в каком-то лихорадочном сне и проснулась в семь утра. Страшно болело горло и живот, нос заложило.

После посещения доктора я приняла все лекарства, которые он мне прописал, проглотила с литр жидкости, а потом отключила телефоны, чтобы выспаться.

Уже на следующее утро живот почти не болел, но воспаление стало спускаться к легким.

Я попыталась дозвониться до Умберто, зная, что он может волноваться, но по-французски я не говорила и поэтому не смогла ничего толком объяснить. Когда он сам позвонил вечером, я уже смогла подойти к телефону.

– Где ты пропадаешь? – начал он сердито. – Я уже несколько дней не могу до тебя дозвониться.

– Извини, я заболела. У меня был отключен телефон.

Когда он услышал, каким голосом я говорю, гнев его улетучился.

– Мне вернуться?

– Нет, со мной уже все в порядке.

– Что же это такое! Ты больна, а я на другой стороне шарика.

– Все будет хорошо. Мне просто нужно отлежаться.

– Я тогда позвоню тебе попозже, любимая. Я так скучаю.

Вэл выполнила мои поручения – получила за меня почту, купила мне продукты и бумажные носовые платки. Свои деловые встречи я отменила.

Как только я услышала, что машина Вэл отъехала, я ощутила одиночество. Совершенно неожиданно мне вдруг захотелось, чтобы мама поцеловала меня в лоб и принесла на подносе обед – овощной суп в тонкой фарфоровой тарелке, а еще вазочку с цветами из собственного сада. У меня появилось желание перезвонить Умберто, но если я хотела, чтобы меня любили за беспомощность, то следовало обратиться к первоисточнику.

– Девочка моя, у тебя ужасный голос! – сначала в мамином голосе послышалось беспокойство, а затем раздражение. – Ты не уделяешь себе должного внимания! Ты слишком много работаешь!

Я была готова разрыдаться. Ну почему в ее любви всегда присутствует враждебность!

– Это просто простуда, – выдавила я.

– Как бы мне хотелось быть сейчас с тобой!

– Мне тоже, – сказала я, но теперь это была уже неправда. – Мам, я уже действительно хорошо себя чувствую. Это же простой вирус.

Она сообщила, что дела в магазине идут хорошо, у соседей кошка попала под машину, а отцу в связи с его артритом прописали курс физиотерапии. Звук ее голоса успокаивал меня, ведь я знала, что несмотря ни на что она любит меня и всегда готова помочь.

Потом я разогрела суп и съела его прямо из кастрюльки на кухне. Сквозь тонкую ткань ночной рубашки просвечивал мой впалый живот с выпиравшими по бокам костями. Выглядело все это неутешительно.

Сидя на кухне, я рассматривала мамин фарфор в кухонном шкафу из светлого дерева. Огромная посылка прибыла из Бендона через неделю после того, как я переехала сюда. Я надеялась, что это набор для камина или садовый инвентарь, который был мне очень нужен. Когда я увидела вазу, я просто упала на стул и долго не могла отвести от нее взгляд.

Это была английская ваза из тонкого белого фарфора с маленькими красными цветочками, с ободком из золота. Мама долго копила деньги на этот сервиз, экономя на хозяйстве. На дни рождения, Рождество, Пасху и День Благодарения она выставляла его на стол и мыла его потом только собственноручно.

Это был прекрасный подарок, и я была глубоко тронута. И еще я чувствовала себя виноватой за то, что принимаю в подарок самую драгоценную для нее вещь. Такой подарок обязывал ко многому. Она рассчитывала, что я приглашу ее к себе, устрою званый обед, на котором продемонстрирую сервиз.