Бонни Камфорт - Отказ

Стояла типично летняя погода – дни были такие жаркие и сухие, что воздух обжигал внутри машины. Я выбирала одежду без рукавов, закалывала повыше волосы.

Я совсем не удивилась, когда однажды ко мне пришла Лунесс, вся в слезах, и объявила, что Ник перестал с ней встречаться.

– Он сказал, что мы не подходим друг другу, но я-то знаю, что это все из-за моей полноты. Мое тело отвратительно. Я себя ненавижу.

– Думаю, что причина ненависти в том, что не вы сами приняли решение. Но позвольте вам напомнить, что по отношению к нему у вас были кое-какие нехорошие предчувствия.

Про себя же я подумала, что без него ей будет лучше.

Когда мы встретились, Ник не завел разговора о Лунесс, так что я стала расспрашивать его о семье.

– Отец мой желал абсолютного повиновения, – сказал он. – И мачеха, и я должны были в точности выполнить его приказы. Напряжение воцарялось с того момента, как он подъезжал к дому. Ужин всегда был уже готов. Мои уроки сделаны. Если он не был навеселе, мы могли рассчитывать, что ужин пройдет без ссоры, но никогда не были уверены, что он не вспылит. А тут еще моя мачеха.

Ник внезапно замолчал, и было в его тоне что-то такое, что заставило меня задать ему вопрос:

– А что мачеха?

– Иногда мы бывали слишком близки…

Я ждала, но он больше ничего не сказал. Несколько минут прошли в молчании, потом я не выдержала.

– Что вы этим хотите сказать?

Он медленно вынул из пакета бумажную салфетку, вытер лоб.

– Как-нибудь в другой раз, – произнес он. Доверие не приходит сразу, успокаивала я себя после его ухода. Будь терпелива, докажи, что тебе можно доверять.

15

Однажды поздним августовским вечером я приехала к Умберто.

– Через неделю я собираюсь на международную конференцию в Париж, – сказал он. – Поедешь со мной?

– Мне бы очень хотелось, но я не могу собраться за такой короткий срок.

– Почему?

– Моя жизнь расписана на месяцы вперед, и мне необходимо подготовить своих пациентов на время моего отсутствия. Мне потребуется на это минимум четыре недели. А сколько тебя не будет?

– Неделю, а может быть, дней десять. Возможно, по пути назад я остановлюсь в Майами, чтобы увидеться с семьей.

А Марисомбра? Мне стало грустно при мысли о расставании, хотя я привыкла к одиночеству и не собиралась менять свою жизнь ради него.

– Без тебя будет скучно.

– Я буду звонить тебе каждый день. Ты еще порадуешься, когда я уеду. По вечерам у тебя будет время, чтобы читать свои книжки.

– Хотелось бы, чтобы мои занятия приносили более весомые результаты, – сказала я.

Несколько раз я действительно уединялась от Умберто, чтобы почитать о больных с пограничным состоянием.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня все никак не ладится с одним из моих пациентов.

– Если так, почему бы тебе от него не избавиться?

– А зачем? Ему не будет легче с другим врачом.

– Да, но тебе будет легче.

– Я не сдаюсь без боя. Умберто обнял меня.

– Это уж точно. Вот поэтому ты мне и нравишься. И все-таки мне бы хотелось, чтобы ты поехала со мной в Париж.

– И мне тоже. В следующий раз предупреждай меня заранее.

Я попросила Умберто показать его фотографии и рассказать, кто на них изображен. В частности, меня заинтересовала та, на которой он был сфотографирован рядом с маленьким мальчиком.

– Это мой младший брат. Он погиб в результате несчастного случая.

Было что-то странное в том, как он это сказал, и я вопросительно посмотрела на него.

– Наверное, ты хочешь, чтобы я тебе все рассказал?

– Если ты не против.

Он захватил фотографию с собой в гостиную и во время рассказа все время поглаживал рамку.

– Мне было десять лет, а ему шесть. Мы прыгали со скал в речку, которая протекала по нашей плантации. Я прыгал с самых высоких скал, а он решил доказать, что не уступает мне. Я закричал, чтобы остановить его, но он все равно забрался на самую высокую скалу и перед самым прыжком поскользнулся. Он упал и ударился головой об острый валун у самой воды. Когда я вытащил его на берег, он был уже мертв.

– Как жаль…

– Я плакал и никак не мог остановиться, пока мы не похоронили его. Я много раз обдумывал все это. Я мог бы запретить ему забираться так высоко; нельзя было дразнить его и хвалиться, что я лучше плаваю. Я думал, что Бог наказал меня за гордость, потому что я действительно гордился тем, как я плаваю, скачу на лошади, играю в футбол.

– Но потом ты перестал винить себя?

– Не скоро. Ведь он был младшим в семье. Может быть, поэтому сильнее всего я чувствую вину перед матерью. Мне помог отец. Он взял меня в Аргентину на скачки. Но после смерти Карлоса я стал младшим в семье, и это только добавило мне переживаний, – мне казалось, что я краду любовь, предназначенную Карлосу. Может быть, именно поэтому я и решил удрать из дому.

– Ты же знаешь, что от себя не убежишь.

– Да, ты права. И все-таки, если у меня будет сын, я бы хотел назвать его Карлосом в честь брата.

Я взяла руку Умберто и долго не отпускала ее.

Когда я начинала свое выступление по радио на этой неделе, я не могла не думать о том, что Умберто уезжает. Первой мне позвонила женщина, которая прибавила в весе сто фунтов после рождения первенца. Я постаралась коротко объяснить, что к новому положению следует должным образом приспосабливаться. Во время рекламной паузы я связалась с больницей в Вествуде, чтобы справиться о состоянии больного, страдающего потерей аппетита. Дежурная сообщила мне, что заболела Линда Моррисон. Я позвонила ей домой, голоса ее почти не было слышно, все дыхательные пути ей заложило.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила я.

– Нет-нет, – слова ее заглушил приступ кашля.

– А кто присматривает за Джереми?

Линда была в разводе и сама должна была обеспечивать себя и четырехлетнего сына.

– Я сама. А у меня совсем нет сил. Я его уже третий день не купаю.

– Еду к тебе. Что тебе купить кроме супа и сока?

– А стоит ли? Я знаю, как ты занята. Да еще и заразиться можешь.

– Ко мне зараза не пристает. Что тебе еще нужно?

– Мне нужен увлажнитель.

– Буду у тебя в половине восьмого.

Я позвонила Умберто и отменила все наши планы на вечер. Потом накупила продуктов и заглянула в магазин за увлажнителем. Я, может быть, и не стала бы менять планы на вечер, если бы не эта поездка в Париж. Кроме того, Линде я была обязана: она помогла мне выбрать новый диван и разрисовала дверь в спальне.

К восьми часам я приехала к Линде.

– Привет, дорогая. – Линда сама открыла мне дверь. Лицо ее горело, светлые прямые волосы были спутаны. Джереми цеплялся за нее.

Я нагнулась и протянула к нему руки.