Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева
Я шла по саду, чувствуя, как роса пропитывает мои туфли (я надела их, когда слезала с дерева), как холодный ветер обдувает лицо, как внутри меня всё переворачивается от мысли: он поцеловал меня. Он, мой тюремщик, мой мучитель, человек, который держал меня взаперти — поцеловал меня, как любовник, а не как хозяин.
Что это значило?
На полпути к дому я остановилась, прислонилась к стволу старого дуба. Ноги дрожали, и не только от усталости. В глазах защипало — я не знала, от слез или от ветра.
Влад подошёл, встал рядом. Не касался, но я чувствовала его присутствие — спиной, затылком, каждой клеточкой.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Нет, — ответила я честно. — Я не в порядке. Я в доме у человека, который держит меня взаперти. Я больна. Я пыталась сбежать. И этот же человек поцеловал меня. Какой, чёрт возьми, порядок?
Он молчал.
— Я не понимаю тебя, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Ты говоришь, что я тебе нужна, но не знаешь зачем. Ты целуешь меня, а потом говоришь забыть. Ты лечишь меня, а потом угрожаешь. Кто ты?
— Сложный вопрос, — ответил он, и в его глазах промелькнула тень улыбки. Но улыбка была горькой, как полынь.
— Ответь.
— Я не могу, — сказал он. — Потому что сам не знаю ответа.
Он сделал шаг вперёд, обогнал меня и пошёл к дому, не оглядываясь.
Я пошла за ним.
В доме я прошла на кухню. Марина стояла у плиты, варила суп. Увидев меня — мокрую, в траве, с покрасневшими губами, с растрёпанными волосами — она не сказала ни слова. Только поджала губы — уже привычно.
— Идите в душ, — сказала она. — Я принесу чай.
Я кивнула и поднялась в свою комнату. Не в спальню Влада — в свою каморку под крышей. Сбросила мокрую одежду на пол, встала под горячий душ и долго стояла, прижавшись лбом к кафельной стене.
«Ты сам меня поцеловал, псих».
Зачем я это сказала? Зачем не промолчала? Теперь он думает, что я не против. Что я хочу этого. Что я…
Я не хотела. Не должна была хотеть.
Но кого я обманывала?
Я вышла из душа, надела халат — тот самый, который он дал мне в первую ночь, и села на кровать. Простыни были свежими, пахли лавандой, но я чувствовала только его запах — на своей коже, на своих губах. Он впитался в меня, как яд, который невозможно вывести.
Марина принесла чай с мелиссой, поставила на тумбочку.
— Выпейте, — сказала она. — Успокоитесь.
— Откуда вы знаете, что я нервничаю?
— У вас губы припухли, — ответила Марина. — И следы травы на коленях. Не надо быть детективом.
— Марина… — начала я.
— Ничего не говорите, — перебила она. — Я старая женщина, я видела многое. Влад — не подарок. Но он не злой. Он просто не умеет иначе.
— Я не собираюсь его оправдывать, — сказала я, хотя в глубине души уже оправдывала.
— И не надо, — ответила Марина и вышла.
Я пила чай и думала.
Побег не удался. Я знала это с того момента, как увидела замок на калитке. Но я узнала важное: Влад не хочет меня отпускать, и причина не в деньгах. Ему нужна я — непонятно зачем, непонятно почему.
Но самое страшное — я не хотела уходить. Не хотела уходить от этого поцелуя, от его запаха, от его глаз, в которых подо льдом была бездна.
Я ненавидела себя за это.
В тот вечер Влад ужинал в одиночестве, в малой столовой. Я подавала на стол, стараясь не смотреть на него. Руки дрожали, когда я ставила тарелку, и суп чуть не расплескался. Он не смотрел на меня.
Потом, когда я собирала посуду, он сказал:
— Завтра поедешь со мной в город.
— Зачем? — спросила я, не поднимая головы.
— Нужно купить тебе одежду. И телефон.
— Ты возвращаешь мне телефон?
— Ты не заслужила, — ответил он. — Я куплю новый. С моим номером. Чтобы я мог отслеживать, где ты.
— Ты будешь следить за мной через телефон?
— Да, — сказал он без тени смущения.
— Это незаконно.
— А ты слышала разговор про «Красного лиса»? — спросил он. — Тоже незаконно. Но мы оба знаем, что закон и справедливость — не одно и то же.
Я промолчала. Он был прав — и это бесило.
— Влад, — позвала я, когда уже выходила из столовой.
Он поднял на меня глаза. В них не было льда — только усталость и что-то похожее на боль.
— М?
— Почему ты поцеловал меня?
Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Десять. Двадцать. Тридцать.
— Потому что я слабак, — ответил он наконец. — Потому что ты пахнешь мелиссой. Потому что ты не боишься меня. Потому что ты назвала меня психом, когда я угрожал тебе. Потому что я не спал с шестнадцати лет, а когда ты лежала в моей постели, я спал. Три часа. Впервые за двенадцать лет.
Он замолчал. Я стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в руках грязную тарелку.
— Не строй из этого роман, Мелиса, — сказал он. — Это ничего не значит. Я не умею любить. Не умею заботиться. Всё, что я умею — это брать, контролировать и защищать. Ты не захочешь быть с таким.
— Ты меня не спрашивал, чего я хочу, — сказала я тихо.
— А что ты хочешь? — спросил он, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Ты хочешь домой. Ты хочешь к маме, к своей кровати, к своей жизни. Ты хочешь забыть, что такое «Майбах» и «пашот» и «серебро чистить пастой». Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя. Я знаю. Я читаю тебя как открытую книгу.
— Не могу, — сказал он.
— Не можешь или не хочешь?
— И то, и другое, — ответил он и отвернулся к окну.
Я развернулась и ушла.
В своей комнате я села на кровать, обхватила колени и уставилась в стену. Обои были с мелким цветочком, выцветшие, местами отклеившиеся по углам. Я смотрела на эти цветы и не видела их.
Он поцеловал меня. Он сказал, что спал, когда я лежала рядом. Он сказал, что я пахну мелиссой и что не умеет любить.
Это было признание. Самое нелепое, самое пугающее признание в моей жизни.
И я не знала, что с ним делать.
За окном темнело. Сентябрьский вечер был холодным, и в комнату тянуло сквозняком. Я натянула одеяло до подбородка. Внедорожники сегодня не приехали —
