Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева
Мама. Я не говорила с ней больше недели. Она, наверное, с ума сходит. Мама — из тех женщин, которые начинают звонить, если я опаздываю на полчаса. А тут — неделя молчания. Я представила её лицо, её сухие руки, сжимающие телефон. Представила, как она обзванивает больницы, морги, моих друзей. Комок подкатил к горлу, и я чуть не заплакала.
Эта мысль придала мне сил.
В день побега — десятый день моего заточения — я встала рано, пока Влад ещё не уехал. Он сидел в кресле, пил кофе, листал бумаги. Увидев, что я встала, нахмурился.
— Ты чего?
— В туалет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Я могу ходить.
Он кивнул, не отрываясь от бумаг. Я прошла в ванную, прислонилась к стене и перевела дух. Сердце колотилось — не от страха, от предвкушения. Я оделась: надела свою униформу (она висела на вешалке в углу, чистая, выглаженная — Марина постаралась), пригладила волосы руками (заколки я потеряла ещё в первый день), умылась холодной водой, чтобы смыть остатки сна.
Когда я вышла, Влад уже надевал пальто.
— Доктор будет в одиннадцать, — сказал он, застёгивая пуговицы. — К тому времени ты должна быть в кровати.
— Хорошо, — ответила я, глядя в пол, чтобы он не увидел моих глаз.
«К одиннадцати меня уже здесь не будет».
Он уехал в девять. Марина отправилась в подвал в десять — я слышала, как хлопнула дверь, как затихли её шаги. Глеб вышел курить ровно в десять тридцать — я смотрела в окно и видела, как он закурил на заднем крыльце, выпустил клуб дыма и уставился в лес.
Теперь или никогда.
Я не стала ждать одиннадцати.
Я выскользнула из спальни, прошла по коридору, стараясь ступать на пятки, чтобы не скрипеть паркетом. Мои туфли — те самые, на низком каблуке, которые Марина дала мне для прислуживания — были слишком громкими. Я сняла их, пошла в носках. Пол был холодным, но я не чувствовала холода — только жар азарта, разливающийся по венам.
Чёрная лестница находилась в конце коридора, за дверью, которую обычно держали закрытой. Я тихонько повернула ручку — дверь не скрипнула, смазанная, наверное, специально. Ступени были каменными, холодными, и каждый шаг отдавался в подошвах.
На первом этаже я прислушалась. Глеб всё ещё курил — я видела его силуэт через матовое стекло чёрного хода. Марина была в подвале — оттуда доносился приглушённый гул стиральной машины.
Я открыла дверь чёрного хода.
Свежий воздух ударил в лицо — влажный, холодный, пахнущий землёй и увядающими цветами. Я сделала глубокий вдох, и чуть не закашлялась — горло ещё болело, но терпимо. Сентябрьское солнце золотило листву, на траве блестела роса, и мир казался чистым и новым, как в день творения.
Я побежала.
Не к забору — к лесу. Забор шёл по периметру сада, но в самой дальней части, за живой изгородью, была калитка, которую я заметила, когда мыла южную террасу. Я не знала, открыта ли она, но надеялась. Если нет — попробую перелезть в другом месте.
Я бежала по мокрой траве — утренняя роса ещё не высохла — и чувствовала, как силы покидают меня. Болезнь давала о себе знать: дыхание сбивалось, в груди кололо, ноги дрожали. Каждый вдох отдавался болью в горле, каждый шаг — глухим стуком в висках. Но я бежала.
Кусты шиповника, тропинка, старый пруд с зелёной водой. Я обогнула пруд, перепрыгнула через корягу — и чуть не подвернула лодыжку. Сердце ухнуло, но я удержалась. Я бежала всё быстрее, хотя лёгкие горели огнём.
И вдруг я увидела её — живую изгородь, а за ней забор. Высокий, металлический, с колючей проволокой наверху, которая зловеще блестела на солнце.
Калитка. Я рванула к ней, протянула руку — и замерла.
На калитке висел замок. Огромный, ржавый, амбарный, явно не открывавшийся годами.
— Нет, — прошептала я и дёрнула замок. Он даже не качнулся.
— Чёрт, чёрт, чёрт! — Я ударила кулаком по металлической створке. Боль обожгла пальцы, но я не обратила внимания.
Я отступила, оглядываясь по сторонам. Забор тянулся в обе стороны, одинаковый везде: три метра высоты, поверху — колючая проволока, натянутая в три ряда. Перелезть без специальных инструментов невозможно.
Но в одном месте, где росла старая яблоня, ветки нависали над забором. Дерево было старым, корявым, с толстыми сучьями и облезлой корой. Если забраться на него, можно перебраться на ту сторону, стараясь не задеть проволоку.
Я полезла.
Ветки были скользкими от росы, кора обдирала ладони. Ногти упирались в древесину, жёсткую, пахнущую гнильцой. Я подтянулась, перелезла на сук, который нависал над забором, и замерла, прижавшись к стволу.
Подо мной, по ту сторону, был лес. Свобода. Два с половиной метра вниз — и я буду на свободе.
Но сначала нужно было обойти колючую проволоку. Она шла чуть выше ветки, на которой я сидела. Если перегнуться вправо, можно юркнуть в просвет между проволокой и суком, но там было узко — не больше тридцати сантиметров.
Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и приготовилась.
И в этот момент услышала шаги.
Не с той стороны — с этой.
Тяжёлые, уверенные, неторопливые. Шаги человека, который знает, что добыча никуда не денется.
Я обернулась и увидела Влада.
Он стоял под деревом, в чёрных джинсах и водолазке, с руками, скрещёнными на груди. На его лице не было ни злости, ни удивления. Только — усталость. И какая-то обречённая насмешка.
— Слезай, Мелиса, — сказал он. — Не заставляй меня лезть за тобой.
— Не слезу, — ответила я, хотя голос дрожал. — Отпусти меня. Я ничего не скажу полиции. Я уеду из города. Ты меня больше не увидишь.
— Слезай, — повторил он, и в его голосе появилась сталь.
— Нет!
Влад вздохнул — тяжело, как будто поднимал мешок с цементом — и начал подниматься. Он делал это медленно, осторожно, как будто не хотел спугнуть дикое животное. Я смотрела на его руки, обхватывающие ветки, на его лицо, которое приближалось ко мне. Ближе. Ещё ближе.
— Не подходи, — сказала я, чувствуя, как страх перекрывает горло. — Я прыгну.
— Прыгай, — спокойно ответил он, перебираясь на соседнюю ветку. — Только там, с той стороны, лес. Километров пять до трассы. У
