(Не)случайный сын доктора Громова - Оливия Стилл

class="p1">Я развернулась, пошла обратно на кухню и схватила телефон.

Нажала на контакт.

Громов.

Ночь, время позднее, но мне было плевать.

Я просто хотела услышать его голос.

Короткие гудки.

– Ты не спишь? – голос хриплый, низкий.

– Нет, – выдохнула я.

– Что случилось?

– Мне страшно.

Тишина.

– Катя, – его голос стал напряжённым, сосредоточенным.

– Что произошло?

Я сжала телефон.

– Не по телефону.

В трубке раздался шум, звук шагов, щелчок двери.

– Ты дома?

– Да.

– С Максимом всё нормально?

– С ним – да.

– С тобой – нет.

Я закусила губу.

– Я уже еду.

Я вдруг почувствовала, как напряжение спало. Не полностью, но будто кто-то взял на себя часть моего страха.

Я закрыла глаза.

– Спасибо.

Он приехал быстро.

Стук в дверь был уверенным, чётким, как всегда.

Я открыла и встретилась с его взглядом.

Он смотрел пристально, оценивающе.

– Ты бледная.

– Я всегда бледная, – хмыкнула я.

– Нет, не так. – Он закрыл за собой дверь, снял куртку.

– Ты на нервах.

Я тяжело выдохнула.

– Проходи.

Громов уверенно двинулся на кухню, сел за стол, скрестил руки на груди и посмотрел на меня, да так, что мне хотелось или заорать, или выбежать из квартиры.

Слишком… лично.

– Мы так не договаривались, – пробормотала я, потерев висок.

– А как мы договаривались? – он приподнял бровь.

– Я не знаю…

Он кивнул, чуть подавшись вперёд.

– Что происходит между нами, Пушкина?

Я напряглась.

– Я не понимаю, о чём ты.

Громов хмыкнул, сложил руки на стол.

– Правда?

Я кивнула.

– Ты врёшь.

Я резко подняла голову.

– Женя…

– Я не идиот, Катя. Ты хочешь, чтобы я был рядом, но боишься этого.

Я сжала губы.

– Я не боюсь…

– Брось.

Я закрыла глаза.

– Просто… всё слишком сложно.

Он смотрел долго.

– Ты не привыкла, что тебе помогают, да?

Я подняла на него взгляд.

– Что значит «помогают»? Я сама справлялась все эти годы. Сама. Без тебя.

Громов медленно кивнул.

– Я знаю.

Он наклонился ближе.

– Но теперь ты не одна, Пушкина.

Я закусила губу.

– Ты ведь уйдёшь.

Он напрягся.

– Что?

– Ты уйдёшь. Через месяц, два, полгода. Поймёшь, что всё это не твоё, что быть отцом – это не так легко, и просто исчезнешь.

Я выдохнула.

– А мне потом объяснять это Максиму. Объяснять, что тебя не было, а потом ты был, а потом снова нет.

Громов молчал.

А потом вдруг выдохнул и потёр ладонями лицо.

– Ты, правда, так обо мне думаешь?

Я не знала, что сказать.

Он медленно кивнул, чуть наклонил голову.

– Я тебе рассказывал, чем я занимался?

Я моргнула.

– Про горячие точки?

Я кивнула.

– Знаешь, что я там видел?

Голос его стал глухим, напряжённым.

Я не ответила.

Громов смотрел на меня, потом выдохнул и начал говорить.

– Мы штурмовали дом. Типичная зачистка. Ничего особенного, но мы нашли женщину.

Я напряглась.

– Она была одна. Беременная. В схватках… Хрен знает сколько уже в схватках! Она умирала…

Я сжала пальцы в кулаки.

– Пуля задела бок. Потеря крови. Но она даже не плакала, не кричала. Только держала живот и смотрела на нас.

Громов на секунду замолчал, словно проглатывая эмоции.

– Мы привезли её на базу. Сделали УЗИ, поняли, что у ребёнка обвитие. Нужно кесарево.

Я сглотнула.

– Но ей нельзя было под наркоз. Она просто… была слишком слаба.

Тишина.

– Она смотрела на меня. На нас. Говорила что-то на своём языке. Потом переводчик перевёл.

Я моргнула.

– Она просила спасти ребёнка. Хотела, чтобы он жил.

Громов сжал кулаки.

– Но он не выжил. Мы не успели. Он умер, а за ним… за ним и она.

Я судорожно вздохнула.

Громов медленно выдохнул.

– А потом приехал он. Её муж.

Я вздрогнула.

– Хаким Каримов.

Он наклонился, посмотрел мне в глаза.

– Он винил нас. Винил меня. Я видел людей, которые теряли близких. Некоторые уходили в себя, замыкались, превращаясь в оболочки без души.

Другие впадали в ярость, срывая боль на всём, что попадалось под руку.

Но когда в палатку вошёл он, я увидел совсем другое.

Переводчик не успел сказать ни слова.

Хаким увидел её. Свою жену.

Он застыл, буквально врос в пол, схватившись за грудь, как будто боль была настолько сильной, что пробралась физически.

Его губы дрогнули, дыхание сбилось. Он сделал шаг вперёд, другой… И сорвался.

Крик, который вырвался из его горла, невозможно было назвать человеческим.

Он упал перед носилками, трясущимися руками потянулся к её лицу, провёл пальцами по холодной коже, словно пытался разбудить.

Я не знал языка, но понимал всё.

Глаза его метались, губы беззвучно двигались. Он тряс её за плечи, что-то, повторяя, срываясь на стоны, на рычание, на хриплое, болезненное дыхание.

Потом его взгляд скользнул вниз.

На пелёнку, в которой был замотан крошечный комок.

Мгновение.

И словно в теле у него что-то сломалось.

Он перестал дышать.

Я видел это.

Этот момент, когда жизнь человека рушится.

В глазах у Хакима не осталось ничего. Ни осознания, ни надежды. Только пустота и чёрная, смоляная боль, которая затопила его целиком.

Он не трогал ребёнка. Не смог.

Просто наклонился над женой и застонал, как раненый зверь, закрывая лицо ладонями.

Когда мы с переводчиком попытались его увести, он закричал.

Он бился, рвал воздух руками, его ноги скользили по полу, но он пытался вернуться к ним.

Он проклинал нас.

Я не понимал слов, но чувствовал.

Каждое слово было пропитано ненавистью.

И тогда я понял.

Этот человек никогда не простит.

Я не знала, что сказать.

– Катя… он не оставит всё просто так. Было опрометчиво думать, что он забудет… Но и на тот момент сделать с ним что-то мы тоже не могли. Оставалось надеяться, что он сможет