Уильям Блум - Кентерберийская сказочка

В голосе Дженни прозвучала укоризна.

– Ерунда это, говорю же тебе.

– На Рождество можно будет на вечеринки ходить вместе, правда?

– Может быть.

– Было бы здорово. Она поежилась.

– Что-то я замерзла. Может, выложим одеяло и все остальное?.. А эта вечеринка… Ты что-то важное пропустил?

– Нет.

– Честно?

– Да.

– И совсем не жалеешь?

– Ни капли.

Они принялись раскладывать свое ложе.

– Когда я вошла, ты меня даже не поцеловал. Тристрам отпустил свой конец одеяла, встал в позу Купидона, держащего лук со стрелами, и послал Дженни воздушный поцелуй. Она не улыбнулась, просто стояла и смотрела на него. Потом изогнулась в поклоне, поднесла руку ко рту – и негодующе фыркнула. На обоих лицах – полная непроницаемость. И вдруг они кинулись друг на друга, обнялись и бухнулись на ватное одеяло. Негодование? Натянув сверху шерстяное одеяло, они полностью под ним исчезли. Я видел под ним легкое шевеление, слышал какое-то легкое постанывание… ну, когда же они зашевелятся по-настоящему, и одеяло сползет? Но, как они ни ворочались, как ни ползали друг по другу, одеяло продолжало их укрывать. Вот выпростались маленькие стопы Тристрама, они яростно зашуршали, стараясь освободиться от ботинок. А вот и ножки Дженни – им решить эту же задачу куда проще: чуть подвигала стопами – и туфли слетели прочь. Появилась рука – чья? – и услужливо стянула с Тристрама ботинки. И сразу же ноги его ускользнули под одеяло. Потом из-под него выскочили джинсы, юбка, блузка, рубашка, джемпер, куртка. На какое-то время на поверхности одеяла установился штиль. Потом волны задвигались снова. Возникли мягкие очертания тел, равномерно двигавшиеся вверх и вниз. Из-под одеяла выпорхнул бюстгальтер, а вскоре и белые школьные трусы – его, – и ее трусики с фиолетовыми цветочками, наверняка хранящие тепло ее тела… сейчас бы зарыться в них головой… я бы нежно Гладил их, прижимал к лицу, а сам смотрел бы, подглядывал и умирал от избытка чувств.

Одеяло снова затихло. Из-под него не доносилось ни звука, и все казалось таким легким, воздушным. Вот сейчас дуну как следует в свою дырку – и все сметет ураганом. Они не шевелились, и от ожидания у меня засосало под ложечкой. Ведь что-то они там делают? Должны Ведут глубинную разведку, но так деликатно и медленно, что глаз просто не в состоянии уловить движение Может, моя беда именно в том, что я все увидел слишком быстро и оттого все пропустил? И теперь я обречен на смерть – умру, едва увижу какое-то шевеление? Сколько же можно ждать?

Наконец одеяло шевельнулось – но я только поежился. Вот бы мне к ним в кокон! По одну сторону – тепленькая Дженни, по другую – Тристрам, оба трутся об меня, стараясь пробиться друг к другу. Я ощущаю ее груди, все остальное. Его взведенный курок. Не кожа, а сплошной шелк, и все это – через меня, боже, боже, а они даже и не знают, что я с ними, думают, что их только двое. Они вталкивают, всасывают меня в себя, я сливаюсь с ними воедино.

По одеялу пошли ритмичные и плавные волны. Если смотреть только на одеяло и отключить остальную часть комнаты, кажется, что пол совершает какое-то вращательное движение… на мгновение я даже забыл о телах под одеялом и завороженно следил за накатом волн.

Вдруг она вскрикнула, и я едва не вскрикнул вместе с ней. Эй, не смей делать ей больно! Уж лучше мне. МНЕ. Одеяло ритмично задвигалось, даже можно что-то промурлыкать. Об-ла-ди, об-ла-да, я покачивал головой в такт. Да, но что-то здесь не то. Что я, собственно говоря, вижу? Танцующее одеяло! И польше ничефо, а какая мне ратость от танцующефо отеяла?

Тут одеяло начало медленно соскальзывать с них. Появились его светлые волосы, плечо. Где-то под его волосами – ее лицо, повернутое в мою сторону, открытый в поцелуе рот и наглухо захлопнутые глаза. Дальше его спина… одеяло на мгновение застыло у основания его позвоночника, но неудержимо продолжало сползать в сторону. Сама судьба устроила для меня этот стриптиз – не для них, для меня. По его телу медленно заструился Прохладный воздух. Его упругие круглые ягодицы наносили мощные удары, описывали круги и выходили на цель, замирали в засаде и бросались вперед, атаковали, ноги вытянулись, будто по струнке, а пальцы ног вонзались в стеганое одеяло, помогая ему вонзаться в нее. Ее ноги, чуть белее, тоньше и изящнее, чем у него, были согнуты в коленях, они двигались взад и вперед, стиснув его бедра. Не упасть бы с табурета. Руки ее порхали, время от времени касаясь его спины или головы. Его же руки были накрепко сжаты в кулаки. Вот правый кулак разжался, рука поднялась к ее лицу, погладила его, но для него это было Слишком, он снова стиснул руку в кулак и упер его в пол. Какими тонкими линями очерчено его тело! Кажется, остановись сейчас мгновенье – и все его тело будет полностью симметричным. А ее ягодицы расплющены о пол, груди смяты его грудью. Она открыла глаза – большие, ищущие, – а он вдруг повернул голову в мою сторону: зубы стиснуты, резко обозначились скулы, кожа натянута. Тут же их глаза встретились, и на лицах появилась истома, а о своих телах они забыли и думать.

Забыли, и все тут. Взлетели в заоблачные выси и забылись в грезах. Зато забыть об их телах не мог я. Но кто я, собственно, такой? Или что? Его бедра? Или ее живот? Я вонзаюсь, или вонзаются в меня? Я вижу, как натягивается мышца на его бедре, как сокращаются ягодицы, как обхватывают его и тут же расходятся ее ноги, – от этого зрелища можно сойти с ума. И я свожу свои бедра, крепко сжимаю их. Я – это они, Тристрам и Дженни, но при этом я смотрю на них со стороны – неужели такое возможно? Задница моя елозит по табурету, я смотрю, как они совокупляются, при этом я сам тараню Дженни, а Тристрам ввинчивается в меня. Мне подвластна любая высота, и сам я могу быть покоренной вершиной.

Она снова вскрикнула, и я ищу ее лицо, но оно скрыто затылком Тристрама, он разжал руку и поглаживает ее волосы и что-то шепчет, а ее руки уже не сражаются с воздухом, а надежно лежат на его плечах. Он перестает шептать. Его ноги расслабленно вытянулись на полу. Ее голова покоится на его плече. Тело его словно прошила спазма, и мои бедра сомкнулись еще теснее, все тело напружинилось, плечи сгорбились, руками я крепко обхватил себя за предплечья – сам себя. Раздался стон – это стонет целый мир. Или кто-то конкретно? Весь мир дергается в конвульсиях. Уж лучше было умереть.

Он недвижно лежал на ней, а она все пыталась втянуть его в себя. Нежно, мягко, он хотел высвободиться, но она удержала его, и он замер.

А я сидел в неудобной позе, скрючившись, все тело свело судорогой, при этом внизу весь вымок. Дал залп – и сам не заметил. Штаны хоть выжимай. Это что же – я кончил вместе с ними и сам не заметил? Может, я окончательно спятил? Или это просто на нервной почве? Может быть. Может быть. Вполне возможно. Вполне возможно. Может быть – вот все, что обо мне можно сказать. Я мог быть на вершине блаженства, но не сумел получить удовольствие даже таким путем.