Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова
– Да что ж это, господи! Что с тобой, доченька, скажи мне! Кто тебя обидел? Ты только скажи, я мигом пойду разберусь.
– С чем ты разберешься, мам? Ну с чем? Я что, прошу тебя о чем-то? Отстань от меня, пожалуйста!
Вскоре ее рыдания переросли в истерику, и мама совсем испугалась, проговорила решительно:
– Ну все, я звоню в скорую, если не скажешь, что случилось!
– Не надо! Не надо никуда звонить! – прокричала она, продолжая трястись в рыданиях. – Никто меня не обидел, я сама наделала глупостей. Теперь он меня вообще уволит. И я больше не увижу его никогда.
– Да кого его-то? Кто тебя уволит? Объясни толком!
– Иван… Иван Васильевич…
– Начальник твой, что ли? А почему он тебя уволит? Что ты такого сделала, объясни?
– Ничего не сделала. Я просто люблю его, вот и все.
– Не поняла? Кого ты любишь? Начальника?
– Мам, ну чего ты переспрашиваешь все время! Да, все так! Я люблю Ивана Васильевича, и уже давно! Я ничего с собой не могу поделать! Я сегодня сказала ему об этом, понятно тебе?
– Ой, – тихо выдохнула мама, положив обе ладони на грудь. – Чего ж тебя так понесло, доченька? Да разве можно, он ведь женатый! Да и старый он для тебя. Чего ты вдруг такое удумала, да разве можно?
– Он не старый. И все, мам, отстань!
– Доченька, милая, скажи мне правду, он что, приставал к тебе, да?
– Нет! Не приставал! Чего ты опять глупости говоришь! Я ж тебе объясняю: это я его люблю, я! А он меня нет!
– Да с чего ты взяла, что любишь? Ты ж еще ребенок совсем, что ты в той любви понимать можешь?
– Да, люблю… Люблю! И не говори мне ничего больше, пожалуйста! Оставь меня в покое! Мне плохо, не видишь, что ли? У меня болит все внутри, у меня вот тут жжет, огнем горит! – постучала она кулаком по грудной клетке.
– Ой, да что ж это такое, что же делать с тобой, не знаю, – слезно запричитала мама, прижав ладони ко рту.
– Дай мне воды, мам. Холодной. Дай воды.
– Да, сейчас. И валерьянки еще дам. Только не плачь, пожалуйста, иначе у меня у самой сердце разорвется! Не плачь, а?
– Да, не буду. Иди, мам, иди.
За ночь она так и не смогла успокоиться – бросало то в жар, то в холод. Мать не отошла от нее ни на шаг, только шептала тихо себе под нос, дрожа губами:
– Да что это такое, доченька, что за беда? Ну ладно, любишь и люби на здоровье, зачем так себя надрывать-то? Люби потихоньку, жди, когда само все пройдет. Так бывает, я знаю, с молодости еще помню. Как влюбилась в твоего отца, так и не могла от этой любви отвязаться. Он тоже был женатый. Я тебя родила, а он даже взглянуть не пришел ни разу, в другой город сразу переехал. Не дай бог, и на тебя от меня этот родовой грех перешел, эта зараза. Как ее там еще называют? Карма, что ли? Не дай бог.
Под утро Машенька заснула, и мать прилегла рядом, тоже забылась коротким сном. А когда проснулась, то обнаружила, что дочь лежит в горячечном бреду, с высокой температурой. Испугалась, скорую вызвала. Приехавшая пожилая врачиха, осмотрев Машеньку, вынесла свой короткий вердикт:
– Это нервный срыв, я думаю. Девочка перенесла недавно какое-то потрясение, наверное?
– Да, есть такое дело, – печально подтвердила мама. – И что же теперь? В больницу ее заберете?
– Нет, не заберу, дома отлежится. Обеспечьте ей полной покой, исключите все раздражающие психику факторы. Хорошее питание организуйте: фрукты, овощи, белок. Положительные эмоции. Я пока больничный выпишу на неделю, потом сходите на прием к невропатологу. А лучше к психиатру. Что у нее случилось-то?
– Так влюбилась. Да в того, в кого влюбляться нельзя.
– Понятно. Бывает. Ничего, поправится. Все проходит, и это пройдет. Надо же, какая психика ранимая у вашей девочки. Сейчас ведь редко такое встретишь, чтобы влюблялись до обморока, до нервного срыва. Сейчас, если что, горшок об горшок – и до свидания. Ничего, все пройдет.
Выздоравливала Машенька трудно, температура долго держалась. От еды отказывалась, лежала пластом, смотрела в потолок. Позвонила мамина подруга Света, спросила тревожно:
– Слышь, Ир, а что там с Машенькой, а? Мне Татьяна звонила, потеряли ее на работе. Говорит, начальник каждый день спрашивает, где Машенька да что с ней, почему на работу не выходит.
– Да черт бы побрал этого начальника, Свет! Сам же довел мою девочку до такого состояния, а теперь спрашивает, видите ли! Болеет она, плохо ей совсем!
– Как он ее довел? Мне Татьяна ничего такого не говорила.
Поняв, что сболтнула лишнее, мама быстро свернула разговор, сославшись на занятость. И сама себя потом долго ругала: кто ее за язык-то тянул? Теперь Света с Татьяной непременно станут гадать, что же такое произошло между Машенькой и начальником, и наворотят в своих домыслах бог знает чего! Но что теперь делать? Слово не воробей.
Мама была на работе, когда кто-то робко позвонил в дверь. Машенька с трудом поднялась, открыла.
За порогом стоял Иван Васильевич, держал в руках большой букет белых роз. Улыбался виновато. Она смотрела на него как на привидение и даже ладонью слегка перед собой махнула, будто хотела отогнать – сгинь, мол.
– Машенька, здравствуй. Прости, что я вот так, без звонка. Мне сказали, что ты очень больна. Это из-за меня, да? Я был груб с тобой? Ты переживаешь, что я будто отверг тебя?
Она стояла, молчала, словно не слышала, что он ей говорит. Веки ее были опущены, как у больной птицы, и лишь пальцы слегка дрожали, перебирая ворот халатика.
Потом повернулась, ушла в комнату, так ничего и не сказав. Иван Васильевич перешагнул порог, огляделся, досадливо бросил цветы на тумбочку в прихожей, снял ботинки, последовал за ней в комнату.
Машенька сидела на диване, лицо ее по-прежнему было непроницаемым. Потом вдруг спросила тихо:
– Вы чаю хотите? Я пойду на кухню чайник поставлю.
– Не надо чая, Машенька. Я на минуту зашел. Просто, понимаешь, как-то на душе маетно: взял и обидел тебя. Прости меня, пожалуйста. Я не хотел. Надо было помягче как-то, все объяснить надо было, а я взял и обидел! Ты как себя чувствуешь, Машенька? Плохо тебе, да?
– Нет, Иван Васильевич, все хорошо. Вы пришли, и мне уже
