Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова
Она слышала, как жалобно звучит ее голос, и сама себе удивлялась: откуда такая смелость взялась? Еще и ладошкой похлопала по дивану, указывая ему место рядом с собой. И улыбнулась наивно, по-детски. Так больной ребенок просит встревоженную его состоянием мать: посиди со мной. И разве мать откажет ему в этом?
Он сел осторожно рядом, протянул руку, неловко заправил прядку волос ей за ухо. Она схватила его ладонь, поднесла ко рту, закрыла глаза, вздохнула коротко и выгнулась всем телом, как кошка, которая ластится под ладонью хозяина, и провела его ладонью по шее, по плечу, будто требуя продолжения этой ласки – еще, еще!
Он не сопротивлялся. Тем более что она успела обвить его шею руками, дышала отрывисто, быстро целуя в щеки, в губы.
Если бы кто сейчас ей сказал, что она сама соблазнила Ивана Васильевича, она б не поверила. Не было у нее такой коварной мысли – соблазнить. Нет, она просто спасалась. Женская суть ее, любовь ее этого требовала. Это любовь руководила стремительным процессом соблазнения – на подсознательном уровне. Или сейчас, или никогда.
И он не устоял, конечно же. Подхватил ее на руки, понес в спальню. Будто знал, где эта самая спальня, то есть ее девичья комнатка с узкой тахтой. И не понимал уже ничего, и не помнил себя.
Потом, когда она лежала на спине, закрыв глаза и улыбаясь счастливо, он проговорил тихо и покаянно:
– Что ж ты, глупая моя девочка, что ж ты не сказала мне ничего?
– О чем? Что ты у меня первый? А как могло быть по-другому, если я только тебя люблю, одного на всю жизнь?
– Ты опять все придумываешь, Машенька. У тебя столько всего еще в жизни будет, что ты…
– Ничего у меня не будет. То есть никого не будет, только ты. Я знаю. Я тебя одного буду любить всегда.
Он вздохнул, глянул на нее с нежной улыбкой, провел рукой по ее щеке, по плечу, сдул губами легкую прядку со лба. Произнес чуть виновато и чуть обреченно:
– Что же мне теперь с тобой делать, а?
– Ты хочешь сказать, что мне нельзя тебя любить, да? Что ты женат? Что все это нехорошо, неправильно? Да ты не бойся, что ты. Я никак себя не выдам, все будет по-прежнему. То есть на работе будет по-прежнему. Ведь никто не может нам запретить иногда быть рядом, любить.
Он хотел возразить что-то, но она перебила его торопливо:
– Тебе уходить пора. Вот-вот мама должна прийти. Она в это время обычно с работы отпрашивается, чтобы посмотреть, как я тут. Я же болею.
– А ты больной совсем уже не выглядишь! – быстро проговорил он, подскакивая с тахты и торопливо одеваясь. – Вон какой румянец появился на щечках! И глаза блестят.
– Так ты меня вылечил! Я теперь счастлива и здорова! И завтра на работу приду!
– Ну зачем торопиться…
– Нет! Я приду! Хотя бы для того, чтобы тебя увидеть! Мне все время теперь нужно тебя видеть, чтобы жить.
Он глянул на нее виновато и даже немного испуганно. И заторопился уйти. А Машенька принялась кружить по квартире, раскрыв руки – летела, как птица! Уже свободная! И пусть у него виноватый вид и немного испуганный! Его же тоже понять можно – так быстро все случилось, а он и понять ничего не успел. А теперь уже поздно, поздно! Теперь она его уже не отпустит.
Эту виноватость в его взгляде она увидела сразу, как только пришла на следующий день на работу. И снова внутри разлилось ощущение сладкой власти над ним. Не зря же говорят, что на чувстве вины можно держать человека, как бабочку на игле. И уже отследив, что Мария Сергеевна вышла из офиса по делам, смело входила к нему, закрывала дверь на ключ и улыбалась победно – хоть и немного, но время для любви у них есть.
И знала, что в этот момент она очень красива. Любима. Желанна. Видела по его глазам, как сильно желанна. И думать не хотела о том, что для любого мужчины желать – это не обещать вечной любви, хоть и присутствует в этом желании малая толика виноватости.
Через три месяца она узнала, что беременна. И не испугалась ничуть. Значит, так должно было случиться, это судьба! А как эту судьбу разрешить – пусть об этом отец ребенка думает! Надо ему быстрее все рассказать.
Реакция его и удивила ее, и расстроила. Думала, обрадуется, а он просто озадачился сильно. Она даже произнесла с укором:
– Ты что, это же твой ребенок. Ты не рад, что ли?
– Я рад, Машенька. Я рад. Я просто думаю, что теперь будет.
– Ты боишься, что Мария Сергеевна узнает, да?
– Боюсь. Если честно, очень боюсь. Понимаешь, я так не умею. Трудно мне все это, Машенька. Раздваиваться трудно. Все время чувствую себя подлецом каким-то. И перед ней, и перед тобой. Не моя это роль, совсем не моя.
– Ну так уйди от нее, женись на мне! И не будешь больше раздваиваться! – простодушно заявила она, пожимая плечами.
– И уйти не могу. Я люблю ее, понимаешь? Нас очень многие вещи связывают.
– А меня что, не любишь?
– Машенька, прошу тебя, не мучай меня, а?
– Ты что? Ты бросить меня хочешь, да?
– Нет, что ты. Просто я пока не знаю, что делать. Дай мне время.
– А я знаю, что делать. Я прямо сейчас уволюсь, вот и все, чтобы ты больше не мучился. Одна рожу. Если тебя рядом со мной не будет, то хоть ребенок твой со мной будет. Если захочешь его увидеть – пожалуйста, твое право, что ж, я препятствовать не стану.
Она сама не понимала, что говорит. Почему вдруг эти слова пришли ей в голову. А может, это женская интуиция ей эти слова диктовала? Мол, сейчас именно так и стоит поступить, если хочешь заполучить его? Не напирать силой, не связывать ему руки ребенком?
Заплакала, убежала, оставив его в еще большей виноватости и растерянности. Вечером заявила матери:
– Я уволилась, мам!
– Ну и слава богу, и хорошо, доченька! Посиди дома, отдохни. Да и к экзаменам пора готовиться, летом поступишь учиться куда-нибудь! В институт какой или в техникум!
– Я не смогу никуда поступать, мама.
– Это почему еще?
– Потому что я беременна. Летом уже рожать буду, какой институт?
Мама так и упала на стул, глядя на нее с ужасом.
