Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова
– Погодите, вы куда! К Ивану Васильевичу пока нельзя, он занят! – всполошилась Маша, вскакивая со стула.
Женщина обернулась к ней, улыбнулась доброжелательно:
– Ничего, мне можно.
И скрылась за дверью. Машенька только успела услышать первую фразу, которую она произнесла:
– Вань, ты только посмотри на это, они опять хотят изменить условия договора.
– Кто это? – обиженно спросила Маша у водителя Володи, выставляя ладошку лодочкой.
– Как это кто? Это жена его. Мария Сергеевна.
– Жена? – переспросила Маша и сама услышала в своем голосе нотки разочарования.
– Ну да, жена. Они вместе свое дело начинали, в одной упряжке работают. Молодцы, правда?
– М-м-м… – неопределенно промычала Маша. – Понятно.
– А чего ты расстроилась?
– Да вовсе я не расстроилась!
– Ой, ладно. Что я, не вижу? Успела уже в шефа влюбиться, да? Вот это ты зря. Уверяю тебя, бесполезно, дохлый номер. Он свою жену любит без памяти. Ты лучше в меня влюбись, я холостой, молодой, веселый.
Она глянула так холодно, что Володя поднял руки, улыбнулся, проговорил весело:
– Понял, не дурак. Забираю свое рыло из калашного ряда, вопросов нет. А только еще раз тебе говорю: там бесполезняк. Шеф у своей жены вот где, учти, – крепко сжал он кулак и повертел им в разные стороны. – Она очень умная баба, он ее ценит.
– Да какое мне дело, отстань! – дернула она плечиком. – Не мешай работать! Советчик нашелся, надо же!
Она и сама не поняла, почему так разозлилась. И почему вдруг изменилось что-то в ней, сдвинулось. Будто это уже не она, вчерашняя школьница, а взрослая женщина, набравшаяся у жизни коварства и мудрости, целеустремленности и кокетства, и еще чего-то, ранее незнакомого. И все это сомнительное богатство направлено было в одну сторону. Вернее, в сторону одного человека. Он был теперь главным в ее жизни. Он ее определял: какое с утра будет настроение, во что нарядиться, как улыбнуться, как добиться похвалы в свой адрес. Вся жизнь теперь зависела от него!
Поначалу она не отдавала себе отчета, что влюбилась. Думала, что так и надо, так и должна работать, чтобы Иван Васильевич ею доволен был и чтобы соответствовать своему месту. Ведь секретарь – это лицо фирмы! И стать, и выдержка, и одежда умеренно сексуальная, и лицо ухоженное – все должно соответствовать!
Вот спроси ее тогда: чего хотела-то? К чему так стремилась? К близости с ним? Нет-нет, ни о какой пошлой близости она и не думала. Да только важнее ничего не было этого момента по утрам, когда он видел ее, улыбался приветливо и произносил на ходу:
– Доброе утро, Машенька! Прекрасно выглядишь! Как дела? Все хорошо?
Произносил и тут же скрывался в своем кабинете, не ожидая ответа. А она еще минут десять приходила в себя, пытаясь унять волнение.
Странное это было волнение. Неуправляемое. Будто внутри ящерка поселилась, и гуляет по всему телу, и щекочет хвостом. Никогда она ничего подобного не испытывала. Все прежние школьные романы казались теперь смешными, да и вспомнить-то было нечего. Ушло детство. Повзрослела стремительно, в одночасье.
Но рабочий день заканчивался, она возвращалась домой, неся в себе искорки этого дня, как драгоценности в шкатулке. И перебирала их целый вечер, вспоминая, как он улыбнулся, как попросил кофе принести, как говорил с кем-то по телефону, сердито повышая голос, как потом бросал хмуро: «Машенька, я занят, ни с кем меня пару часов не соединяйте!»
Были в этой шкатулке не только искорки, была и черная метка – Мария Сергеевна, жена. Она проходила мимо стола Машеньки, улыбалась летуче и приветливо и прямиком шла к нему в кабинет. И было слышно, как они разговаривают, но слов не разобрать. Или спорят, или смеются, или просят им кофе принести.
Не сказать, чтобы она к Марии Сергеевне какую-то ненависть питала, вовсе нет. Просто обидно было. Будто ей с размаху стакан холодной воды в лицо плеснули и проговорили насмешливо: «Очнись! Ты что себе такое вообразила?»
Да она и не вообразила ничего такого! Она просто умирала потихоньку, и все. И ящерка внутри уже не щекотала нежно, а царапала больно своими лапками, хваталась ими за сердце, сжимала больно.
– Господи, да что с тобой происходит, доченька? – сокрушалась мама, наблюдая за ней. – Похудела, осунулась, глаза все время горят. Ты не заболела случаем, а?
– Нет, мам. Все со мной в порядке. Отстань.
– Да как же отстань-то! Может, тебя много работать заставляют? Устала? Может, лучше уволишься да дома будешь сидеть? И тебе хорошо, и мне спокойнее? Давай прямо с завтрашнего дня и уволишься, а?
– Нет! Нет, не говори ерунды! Ничего я не устала! Все нормально, мам! Говорю же, не приставай! Лучше дай мне денег на новый костюм, а? Он такой красивый, фирменный. Помнишь, мы в дорогом магазине на манекене его видели?
– Помню. А чего в нем красивого, не пойму? Юбка узкая, дальше некуда, пиджачок кургузенький, вся грудь на виду. Неужели в нем на работу ходить станешь? А цена – просто с ума сойти! За такую цену нам вдвоем на зиму одеться можно: и куртку купить, и шапку, и сапоги приличные! Еще и деньги останутся! Зачем тебе такой костюм?
– Мам, ну ты не понимаешь ничего. Не хочешь, так не давай, я сама куплю! Кредит возьму и куплю!
– Совсем с ума сошла девка, – тихо вздыхала мама и сдавалась: – Ладно, ладно, дам я тебе денег, что ж делать-то. Может, я и впрямь не понимаю ничего в нынешней моде.
Только не помог ей костюмчик. Все сотрудники оценили, комплиментами завалили. А водитель Володя даже присвистнул восхищенно:
– Вот это да! Ты прям как с обложки журнала сошла, Машенька! Тебе в кино сниматься надо! И кому ж такая красота достанется? Даже завидно.
– Ну не тебе же! – отмахнулась она слегка раздраженно. – Хватит меня разглядывать, прекрати!
– Так ясно, что не мне. Просто интересно, для кого ж это все? Для него, что ли? – кивнул он головой в сторону кабинета Ивана Васильевича.
Она почувствовала, как кровь прилила к лицу, как сердито забилась ящерка где-то в солнечном сплетении. И злобно глянула на Володю: как смеешь! Как смеешь своими грязными намеками лезть в мою жизнь?
Настроение было испорчено на весь день. Будто Володя ненароком вытащил на белый свет ее ящерку и посмеялся глумливо. Над тайным ее посмеялся, над святым. В том, что ее любовь была окутана ореолом святости, она не сомневалась. Это же любовь,
