Паулина Симонс - Талли

— Мама! Давай не будем о моих детях, хорошо?

— Ты оставишь их, так ведь? Ты бросаешь Бумеранга.

У Талли сжалось сердце, и потому она изо всей силы сжала кулаки.

— Мама, меньше всего я хочу обсуждать это с тобой. А теперь постарайся сосредоточиться! — Она сделала глубокие вдох и выдох и, хоть сердце оставалось как натянутая струна, разжала кулаки. — Что мне делать с тобой?

— Робин останется на Техас-стрит? — спросила Хедда.

— Не думаю, — ответила Талли. — Возможно. В любом случае он не отвечает за тебя.

— Не отвечает, — согласилась Хедда. — Ты отвечаешь.

— Да, мама, да, — сказала Талли устало. — Так как же мне быть с тобой? Тетя Лена не хочет брать тебя. Она сама плоха. Может быть, Мэннингер?

Хедда отвернулась. Какое-то время она лежала совершенно неподвижно.

— Делай что хочешь Талли. Мне все равно, — наконец сказала она.

— Может быть, частный пансион? Пошикарнее?

— Шикарнее? — переспросила Хедда, словно не понимая, что значит это слово. — Кто будет платить за этот шик?

— Об этом не тревожься. Мы с Робином это как-нибудь устроим.

— Когда ты собираешься уезжать?

— Скоро, — ответила Талли. — Скоро.

«Какое ужасное слово, — подумала она. — Скоро. Это так много и так мало. Так много вопросов и так мало ответов. Скоро. Они с Робином еще не ходили в суд. Еще не освободились друг от друга».

— Ты такое разочарование для меня, Талли, — сказала Хедда.

Талли засмеялась.

— Разочарование? Да. Ты мне уже говорила это. Помнишь? — Талли на мгновение замолчала. — Я никогда ни в чем не винила тебя, — сказала она.

— Черта с два ты меня не винила! — сказала Хедда. — Ты винила меня во всем с самого детства. Ты и твои неморгающие серые глаза. Их взгляд преследовал меня везде. Конечно, ты никогда ничего не говорила вслух. Тебе и не нужно было ничего говорить. К тому же ты никогда не была откровенна. Но ты винила меня.

— Ты во многом виновата, — мягко сказала Талли.

— Я твоя мать! — закричала Хедда. У нее затряслись руки. — Твоя мать! Как ты можешь в чем-либо обвинять меня! Я делала для тебя все, что могла. Я старалась. Я не могла сделать больше…

— Как ни пыталась, — перебила ее Талли.

— Ты не знаешь, что мне пришлось пережить, ты не знаешь, что я испытала, какая жизнь у меня была…

— Все я знаю, — снова перебила Талли. — Я не глупа, а добренькая тетя Лена не поленилась многое рассказать мне, она оправдывала тебя. Я сочувствую тебе, мама. А вот ты не знаешь, что я испытала. Какая жизнь была у меня.

— Речь не о тебе, — сказала Хедда. — И потом я знаю, какая жизнь у тебя была. Каталась, как сыр в масле, с тех пор как вышла замуж за Робина.

— Конечно, мама, конечно.

— Моя жизнь — сплошная мука, — продолжала Хедда. Она лежала с закрытыми глазами, руки бессильно вытянулись вдоль тела, на дочь она не смотрела, — не жизнь, а пытка. Ничего хорошего у меня не было. И теперь уже не будет. Мне незачем больше жить. Я хочу умереть. Вот и все.

— Мне ли не знать, что это такое, — сказала Талли, полная горячего сочувствия и такой же горячей жалости к себе. — Мне ли не знать, как это бывает, — повторила она.

— Ты не имеешь об этом ни малейшего представления, — сказала Хедда.

— Нет, это ты не имеешь ни малейшего представления! — воскликнула Талли. «Мое прошлое будет терзать меня вечно, — подумала она. — Вечно». Не помогут ни психиатры, ни время, ни пальмы. Только смерть принесет мне покой».

— Вся моя жизнь, — а я не знала другой жизни, — продолжала Талли, — была большой толстой веревкой, душившей меня. Я всунула голову в петлю и смотрела, как она сжимается вокруг моей шеи. Это был конец.

Талли перевела дыхание. Хедда сделала то же самое.

— Я жила в таком состоянии, как ты сейчас, постоянно. Мне казалось, я не проживу так еще один день. Но все-таки в тот момент, когда у меня мутнело в глазах и я уже почти не дышала, когда сердце билось так редко, а тело становилось мертвенно белым, в этот момент что-то всякий раз удерживало меня. Я вспоминала милые лица Дженнифер и Джулии, любовь Джереми, поцелуи Бумеранга, Робина и Джека. Я вспоминала глаза Джека, его улыбку, и это давало мне силы жить. И я медленно освободила голову из петли. Я делала глубокий вдох. Воздух был свежий и прохладный, как после дождя. И я начинала зализывать раны, и была благодарна себе за то, что нашла в себе силы жить дальше. Я никогда не хотела умереть, понимаешь? Я просто хотела жить хоть чуточку лучше.

— Ты была счастливей меня, — сказала Хедда. — Тебя хоть что-то могло вытащить.

— Я не была счастливей, — сказала Талли, сдерживая слезы. — Я не была счастливей! — повторила она. — Просто сильнее, мама, вот и все. — Она показала Хедде шрамы на запястьях. — Вот! Смотри! Я пробую свою кровь на вкус и представляю, как это не видеть, не чувствовать запахов, не слышать, как шелестят на ветру пшеничные поля, не видеть прерию и небо над ней, не слышать голоса моего сына, плача моей дочери, смеха Робина или Джека… и вот я живу, смирившись с тем, что в моей жизни есть вещи, с которыми я не могу примириться.

— Как я пережила то, — говорила Талли, — что отец бросил меня? Если бы он остался, все было бы по-другому. Если бы он взял меня с собой, как Хэнка. Но оставить меня? Пожертвовать мной? Вот она, я. Жертва. Я стараюсь не думать обо всем этом, но ночью жизнь прекращается и остаются только мысли. Я хотела бы, чтобы день никогда не кончался, чтобы я могла все время что-то делать, а не лежать без сна наедине с этим ужасом. Я хотела бы все время что-то делать, действовать, работать и так уставать, чтобы засыпать как убитая. Но даже сон редко приносит мне облегчение: мне снятся кошмары, все та же веревка и удушье. Удушье. Откуда это взялось, мама? Ты не знаешь?

Хедда холодно посмотрела на Талли и покачала головой.

— Ммммм… Да, может быть, я была плохой дочерью, когда была подростком, и, конечно, я плохая дочь и большое разочарование для тебя сейчас, но скажи мне, мама, разве я была плохой дочерью, когда мне было два года?

Хедда тупо уставилась на нее.

— Что, разве я не была светленькой, улыбающейся и пухленькой? Разве нет?

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — спросила Хедда.

— Ладно. Скажи мне, разве тебе не казалось, что я слишком усложняю тебе жизнь? Что я отнимаю у тебя слишком много времени? Ведь то, что ты хотела сделать, это вроде как запоздалый аборт, верно? Разве ты не думала о том, что когда меня не станет, папа будет обращать на тебя больше внимания? Когда Джонни умер, разве ты не думала, что теперь нужно избавиться и от меня?